— Работала каждую ночь и обслуживала до трёх, а бывало и до четырёх клиентов. Со мной делали всё, что вздумается, — голос Энцелады дрогнул, словно ей было физически больно вспоминать. — Слухи о робо-женщине дошли до самого Рима, и в бордель Лучано начали съезжаться извращенцы разной масти. А бывало, и компаниями покупали меня на всю ночь. В борделе я была единственная в своём роде, остальные — живые женщины, как он говорил, с низкой социальной ответственностью. И когда Лучано был в ярости от них, он кричал и ругался матом, что заменит всех их другими такими роботами для сексуальных утех. Жрицам любви надо было платить и кормить, а я только отрабатывала свою сумму, которую вложил в меня Лучано.
Жрицы любви, видя в Энцеладе угрозу своему существованию, не скрывали своей злобы. Их косые взгляды, полные ненависти и зависти, жгли сильнее любых оскорблений. Они понимали, что бесчувственная машина, не требующая ни отдыха, ни жалости, ни денег, может в любой момент занять их место. Лучано, бережно хранивший Энцеладу днем на подзарядке в своем офисе, а по вечерам выставлявший на продажу, лишь подливал масла в огонь. Но Энцелада, несмотря на свое бесправное положение, чувствовала своим искусственным интеллектом, что расплата неизбежна. В воздухе витало напряжение, словно перед грозой. Она предчувствовала, что рано или поздно бурлящая ненависть жриц любви найдет выход.
— Как-то раз в бордель приехал солидный мужик и захотел сразу с двумя. Выбрал он меня и ещё одну женщину по имени Бернардетта. Тут-то и началось самое «весёлое», — вздохнула Энцелада, и её голос задрожал. — Мы и часа не смогли находиться с ней и мужчиной в одной комнате. В какой-то момент она взбесилась из-за мелочного недопонимания происходящих утех, вцепилась мне в волосы и начала меня таскать по полу, царапая ногтями лицо.
— Я не издала ни звука, а вот мужик орал, как потерпевший, — с лёгкой иронией проговорила Энцелада. — Когда Лучано залетел, как надутый шар, который отпустили в свободный полёт без завязанного узловика, и начал сумбурно пытаться оттащить Бернардетту от моей головы, это выглядело очень прискорбно.
Он кричал на неё, угрожал вычесть из её заработка стоимость моего ремонта, но Бернардетта, обезумевшая от ревности и злости, никак не реагировала. В конце концов, двое охранников скрутили её и выволокли из комнаты. Мужик, всё ещё дрожащий от пережитого шока, поспешил ретироваться, бормоча что-то про сумасшедших женщин. Лучано, отдуваясь и вытирая пот со лба, осмотрел меня на предмет повреждений. К счастью, царапины на лице оказались неглубокими и легко поддавались косметической реставрации. Мои синтетические волосы, хоть и выдраны клочьями, можно было заменить. Но этот инцидент стал для Лучано тревожным звонком. Он понял, что сосуществование геноидов и "живого товара" под одной крышей может привести к серьёзным проблемам.
Но это было только начало. С каждым днем атмосфера в борделе накалялась. Жрицы любви, чувствуя, что их позиции пошатнулись, объединились против общего "врага". Они плели интриги, распускали сплетни, пытались настроить клиентов против меня. Случай с Бернардеттой стал лишь первым открытым проявлением их ненависти. Они начали портить мои вещи, подсыпать в масло для смазки песок, а однажды даже попытались поджечь мои волосы, пока я находилась на подзарядке. Лучано, хоть и старался поддерживать порядок, был слишком занят своими делами и не мог постоянно контролировать ситуацию. Я понимала, что нахожусь в опасности, но не могла ничего сделать. Ведь я была всего лишь вещью, инструментом для удовлетворения чужих потребностей, лишенным права голоса и возможности защитить себя. Предчувствие беды росло с каждым днем, словно тугой узел, стягивающий мне горло.
Каждый день был тяжелее предыдущего. Напряжение висело в воздухе густым, удушливым смогом. В один субботний вечер в бордель съехался богатый круг людей из одной крупной римской компании для проведения тематического корпоратива, в котором присутствовали высокопоставленные акционеры. Все девочки, включая Энцеладу, были в деле своего древнего ремесла. Вечеринка только набирала обороты, музыка пульсировала, шампанское лилось рекой, воздух искрился возбуждением и предвкушением. Казалось, ничто не могло омрачить этот праздник разврата и роскоши. Но в первом часу ночи иллюзия беззаботности рухнула. Резкий вой сирен разорвал ночную тишину. Бордель был окружен. Внутрь ворвались римские карабинеры в погонах, словно фурии, сеющие панику и хаос.