Шея продолжала болеть. Так сильно его душили.
«Меня ведь могло и не быть уже» — Подумал мужчина.
Он прислушался — за дверью квартиры никаких телодвижений. Он постучал сильнее.
Если бы не везение, запросто меня бы прикончили. Там бы лежать и остался. В той темени ни мертвого, ни живого не разглядишь... Всё, больше тем путём ходить не буду. Плевать на погоду, плевать на сугробы. Лопату с собой буду брать. Да, чёрт, там же столько навалило за ночь. Грёбанного снега по пояс... Ну, где там она бродит?
Джира постучал ещё сильнее. Это и стуком уже не назовёшь — грохот. В этот раз жена не могла не услышать.
Но тот ублюдок, который пятился от меня... Это же не правильно. Это хрень какая-то! Они не могут бояться. У них просто такого чувства нет! Чего он мог бояться? Моего ножа? Боли не чувствует, а страх испытывает? Страх... Что для них страх, а что страх для нас. Совершенно разные вещи… Не могут они бояться, я в это не верю... Лиза, твою мать, открывай!
Лиза не открывала, и Джира побрёл в сторону мусоропровода. Там за трубой в чёрном непроницаемом свёртке он хранил запасной ключ от квартиры. Поползав на четвереньках вокруг мусоропровода, мужчина, наконец, обнаружил свёрток.
— Фух, сам же запрятал — сам же не могу найти!
В квартире, как обычно, стены сотрясал раскатистый голос телевизора, который никогда не выключали, а только приглушали ему звук, когда надоедал. Снимая с себя куртку, скидывая нательный броник, и стягивая берцы, Джира вслед за диктором повторял заученные фразы, встречавшие его каждое утро и провожавшие каждый вечер:
«...и головного мозга вполовину меньше нашего хватило бы с лихвой для того, чтобы уничтожить всех возможных врагов человека. Кроме самого человека... »
В холодильнике ещё осталось пол кастрюли рыбного супа. Джира сунул его на газовую плиту. Включил газ, поднёс зажигалку — огонь весело заплясал вокруг конфорки.
«...человек достойный противник — его просто так не победить. И без войны не было бы современной медицины, химии, физики, баллистики, и много чего ещё! Мы обязаны войне, подарившей нам прогресс!»
— Херню несёшь ты, дядя… — сказал Джира, подводя итог умозаключениям диктора, и вышел из кухни.
Лиза лежала в своей комнате. И даже не посмотрела на вошедшего мужа. Глаза открыты, уставлены в потолок.
— Привет, я вернулся, — женщина никак не отреагировала на голос Джиры. — Там супа немного осталось, хочешь? Не хочешь, я тогда сам доем. Отдохну немного и приготовлю потом чего-нибудь на ужин. Кашу будешь? — Лиза молча смотрела в потолок. — Тогда гречку сварю с тушёнкой. Вроде бы тушёнка ещё не испортилась.
Джира постоял молча в дверном проёме, собираясь уходить, но ему показалось, что жена повернула голову. Он обернулся. Нет, это шевелилась не Лиза. Муха.
Мужчина подошёл к кровати и прогнал муху, сидевшую на губе жены. Изо рта вылетела ещё одна.
— И как ты в этой вони спать умудряешься? Чёрт, уже даже мухи наплодились… — Лиза молча смотрела в потолок. — Не гляди на меня так, милая моя. Скоро мы всё умрём. Скоро...
«...война развивает речь и социальные навыки, учит отличать своих от чужих, строить планы, придумывать оружие, разрабатывать стратегии — она мобилизует все способности человека… И еще война прекрасно развивает фантазию…»
Джира вернулся к плите, вспомнив, что забыл накрыть суп крышкой. Потолок на кухне отсырел из-за прохудившейся крыши, потихоньку обваливался, то и дело сыпался на пол. Однажды, Джира оставил вариться на конфорке вермишель, а когда вернулся, нашёл среди лапши кусочки осыпавшейся штукатурки. Теперь, он всегда накрывал кастрюлю крышкой.
В гостиной мужчина достал с антресоли шкафа лопату — специальную, с приделанной к основанию черенка небольшой пластмассовой трубкой, куда прекрасно ложился обрубок руки и затягивался ремешком, даже если отпустить — лопата оставалась висеть на культе. Джира убавил звук телевизора, начинавшего порядком раздражать, и открыл дверь на балкон.
— Эх, не видать нам хорошей погоды... — пробубнил он, откапывая балкон от снега.
После ночных смен особенно доставляло удовольствие курить, свесившись с пятого этажа, и смотреть, как просыпаются пасмурные окраины.
Впервые за несколько недель на небо выползло солнце. Но Джира знал, это ненадолго. Не успеет он покончить с сигаретой, как небо снова затянет серое марево.
Расчистив себе место, мужчина отложил лопату, закурил и вернулся к рефлексии.
Он смотрел на меня, словно это я был мучителем. Хотя сукин сын напал первым. На что он надеялся после этого? А мог ли надеяться? Надежда — такая же эмоция, взращиваемая из клубка других противоречивых чувств. А у них не может быть чувств!