Сцепив зубы, перевожу взгляд на темное окно. За стеклом чернеет лес. Но я знаю, что где-то там, за елками, стоят наши недоделанные грядки. Которые будут напоминать о Марине, даже когда она свалит. И чтобы этого не допустить, мне хочется выйти туда прямо сейчас и все разрушить. Потому что ломать самому всегда легче, чем однажды обнаружить, что у тебя это отобрали.
Но она расстроится, если я так поступлю.
А мне не хочется, чтобы она расстраивалась. Даже если потом мне самому придется несладко.
Ощущение, что мне тесно в собственной шкуре, сводит с ума. Вспоминаю разруху на заднем дворе и неосознанно начинаю расчесывать руки. А поймав себя на этом, мысленно стону — да бля! Ну, какого черта? Ну, почему даже сейчас я себя накручиваю вместо того, чтобы взять от жизни хотя бы то, что само идет в руки?! В конце концов, сейчас-то она в моей постели, а не в постели долбанного Тёмочки.
Откинув назад пятерней волосы, закусываю щеку и достаю из кармана треников телефон. Найти этого мудака несложно. Пролистываю его профиль. К счастью, там нет фото с Мариной. Он предусмотрительно их удалил. А может, и вовсе не выкладывал с ней фотографий, с самого начала не желая себя компрометировать их связью.
Сощурившись, разглядываю его слащавую рожу в попытке понять, что для нее — красиво. Ну-у-у… Он — голубоглазый блондин. Если таковы ее вкусы — у меня ноль шансов.
Перевожу взгляд на свое отражение в темном окне и криво усмехаюсь. И дело ведь не в том, что я урод. Сейчас, конечно, я понимаю, что выгляжу неплохо. Знаю цену своему имени, костюму, часам. И вполне осознаю, что мне достаточно посмотреть на женщину определенным образом — и она сама сделает шаг навстречу. Но это осознание не отменяет того, откуда я родом.
А родом я из детства, в котором был нескладным толстым валухом с гноящимися прыщами и ощущением собственной неполноценности. Мать твердила, что внешность для мужчины не главное. Главное — дисциплина, интеллект и результат. И заставляла меня часами пересматривать партии чемпионов, будто надеясь, что это вобьет в меня ее слова намертво. Проблема в том, что мне было пятнадцать, а за доской сидели преимущественно взрослые мужики, которых женщины вряд ли хотели из-за их сицилианской защиты. Словом, это все было абсолютно бесполезно. И наверное, именно поэтому даже сейчас, когда я объективно давно уже не тот закомплексованный подросток, внутри меня все равно живет страх, что если убрать деньги, статус и имя — на меня никто не посмотрит.
Кроме Марины, которая, да, поначалу зацепила меня исключительно внешностью. Но потом-то я ее узнал поближе и понял, какая за этой внешностью глубина… Вот уж кому плевать на то, чего я достиг. Ей вообще, кажется, все равно, кто я... А я ловлю себя на том, что начинаю в этом нуждаться. Ну, то есть… нуждаться в ней. До нее я был практически неуязвим, а теперь словно без кожи. И это очень некстати. Потому что у меня на носу турнир в Дохе. И мне не то что кожа нужна. Мне хорошая такая броня не помешает!
Телефон в руке вспыхивает уведомлением от менеджера. Расписание уже утверждено. Вылет — в понедельник. Заезд в отель. Аккредитация. Закрытая пресс-конференция. Потом жеребьевка. Ну и сам турнир...
Медленно выдыхаю.
Для большинства людей шахматы — какой-то недоспорт. Извечный повод для шуточек. Иногда мне хочется взять таких умников за шкирку и показать, как на самом деле выглядит подготовка к серьезному турниру. Когда ты пашешь месяцами. Без выходных. Подчиняя подготовке всю свою жизнь. Сон по расписанию. Питание. Никакого алкоголя, потому что от него тупеешь. Вообще ничего, что могло бы как-то туманить мозг.
На высоком уровне шахматы — это война на истощение. Особенно когда твое имя чего-то стоит. Ты выходишь не против человека, а против многомесячной подготовки целой команды. Тебя изучают. Разбирают на атомы. Каждый твой шаг под лупой.
Я знаю шахматистов, которые перед турнирами неделями не разговаривают ни с кем, кроме секундантов. Потому что любая эмоциональная встряска бьет по концентрации. Любая привязанность становится помехой. А я тут… грядки строю. И думаю о женщине. Не высыпаюсь. Раздражаюсь. Ревную. Теряю контроль над собственными реакциями — и впервые за много лет не могу просчитать себя хотя бы на пару ходов вперед.
Бесит? Еще как. Но в то же время до меня, наконец, доходит, что никто не умрет, если я совершу ошибку. И от того, что я в кои веки даю себе на нее право, на меня, наконец, снисходит покой. Пусть… пусть мои планы идут псу под хвост, а вся моя идеально просчитанная жизнь превращается в хаос — это та точка, где я хочу находиться!