Рей снова задумалась, хотел ли он ребенка? Она и так ощущала себя так, будто просто привязывала его к себе с помощью Тео. Такого сильного, независимого. Всегда говорила, что ей ничего не нужно, а потом, не советуясь, произвела на свет их общего сына. Бен был не из тех, кого появление младенца могло растрогать. Любящий тотально всё контролировать, он скорее был раздосадован, чем полон отцовских чувств. И ощущение неловкости, вины, стыда и боли снова накрыло Рей. Будто пара часов вместе была лишь передышкой от этих постоянных мыслей, однако вот они, снова вернулись. Вместе с молчанием Бена, который, похоже, свободу не принимал за возможность остаться. Да и зачем ему? Для такого сильного во всех смыслах человека такой хилый ребенок, наверное, ни хрена ж себе удар по самолюбию.
Тот факт, что она не смогла родить ему крепкого, здорового сына уничтожал Рей, и не позволял лишний раз посмотреть в глаза Бену. Она так боялась его разочарования. Ожидала, что сейчас он скажет: “я смог вырваться из ФБР, а ты не смогла даже родить нормально”. В конце концов, Бен часто винил её во всем.
О Тео они говорили много. Рей несмело рассказывала об их маленьких победах. Когда он спал чуть дольше положенного. Что они могли уже гулять на улице. Бытовые вещи, но такие ценные для неё. Впервые Рей с кем-то, кроме врачей, говорила о своем ребенке. Сомнениями не делилась, но и этого ей было много. Кто-то слушал. Кому-то было не всё равно. Девушка не жаловалась, упуская из виду всю свою неумелость и нехватку времени. Не хотела, чтобы Бен думал о ней ещё хуже.
Она не знала, что каждое её слово звучало в мужчине виной. Вся слабость этого ребенка давила на него все время.
Он едва не сорвался, когда Рей сказала, что ребенка не записала на него. Это так удивило Бена, что он ощутил желание потрясти её за плечи и спросить «какого хера, Рей?», но он сдержал себя. И сказал только:
- Что ж, теперь ты понимаешь, что порой желание защитить может причинить боль, - и это был первый раз за день, когда он обнажил свою душу, а не играл роль её какого-то случайного любовника, с которым они просто вышли погулять.
Девушка побледнела и ещё раз сказала “прости”. Тихо. Испуганно. Он видел в её глазах только одно - немую просьбу, чтобы он не ругал её сейчас, когда она ещё сама так уязвима перед новыми обстоятельствами. И это “прости” ударило в него камнем, ведь это он должен был умолять её простить его, но пока просто молчал. Все больше уходя в себя. Всё глубже.
Они не пошли куда-то в особое место, Рей покачала головой и виновато сказала, что Тео нельзя быть долго на свежем воздухе, а в ресторан идти совсем рискованно, но сказала, что в соседнем от её дома здании есть чудное бистро, и они по дороге заказали там еду. Бен шел рядом с красивой девушкой, которая что-то ему рассказывала, и просто проваливался в ощущении нормальности.
Когда они очутились дома, Бен неожиданно понял, что он первый раз у неё в гостях. В Вашингтоне он ни разу не зашел на чай или ещё что-то такое. Впервые смотрел на уют глазами Рей. Много цвета. Красок. Цветов. Большой балкон с видом на музей Родена. Где-то там торчал железный кончик Эйфелевой Башни. Девушка выбрала, действительно, красивое место. Бена удивило, что он увидел свое фото – оно стояло на тумбочке возле колыбели Тео.
Бен вздохнул. Пахло здесь так же сладко, как и у него в одинокой квартире, когда там появилась Рей. Засахаренными ягодами. Молочным шоколадом. Лимонным печеньем. Он вздохнул и вспомнил, как все эти новые запахи раздражали попервой, а теперь было так хорошо, будто он вернулся домой.
Нет, нет, нет.
Пока он осматривался, не зная, чем себя занять, ведь Рей так и не доверила ему ребенка, аргументируя, как и целый день, какой-то глупостью, подумал, что здесь очень хорошо. Потому да, вряд ли это место могло бы быть ему домом. Где вообще его дом? В Гуантанамо? В камере-одиночке, где некому навредить?
Здесь нашлось место только его фотографии.
И ещё паре поцелуев, которые между ними произошли, когда он уже помогал Рей накрывать на стол. Вышло как-то непроизвольно. Слишком близко. Они были слишком близко. И пусть их души были замкнуты, они ни о чем глобальном не говорили, их желания просто высасывали кислород из воздуха. В какой-то момент контроль Бена куда-то ушел, и они целовались, как перед смертью. Он – прижимая её к стене, она – притягивая его к себе.
Он так хотел её, господи. Он так о ней мечтал. Эти губы, эти запахи, эти пальцы, это тепло. Одной рукой было не так удобно касаться Рей, но плевать, было здорово в принципе быть здесь, слышать её взволнованное дыхание, ощущать, как её пальцы гладят его спину, плечи, волосы. Он целовал её, целовал, целовал, и просто умирал от желания. Так долго ждал и так сдерживался. И вот она снова была здесь, с ним. Её кожа была такой горячей, поцелуи такими жадными, а взгляд таким затуманенным.
Она тоже его хотела. Определенно.
Все это было волшебно, Бен был уверен, что вот сейчас, когда его рука скользнула под её юбку, девушка расслабленно откинет голову, но неожиданно Рей выдохнула «нет». А потом повторила ещё раз, добавив «прости, я не могу, не могу». Бен усмехнулся и даже на секунду поднял руки, делая шаг назад. Так поступали преступники, когда их ловили на месте преступления. Показывали, что они не причинят вред.
Девушка с минуту просто стояла, пряча глаза. Будто ей было ужасно стыдно отказать ему. Но она как-то попробовала отшутиться, чтобы они оба не ощущали себя настолько гадко и униженно. Ведь когда тебе отказывают после разлуки, это как гвоздь в крышку гроба. Её “нет” прозвучало вердиктом. И не нужно было суда. Оправданий. Она сказала лишь “нет”, но за одним словом крылось много месяцев её боли. И тоски.
Этот чудесный миг разрушил весь вечер. Ели они без аппетита, почти не глядя друг на друга, беседа не клеилась. Маски, которые они держали целый день у своих лиц, упали. Это желание быть друг в друге и «нет» теперь были между ними. Рей хмурилась. Она целый день была напряжена. Наблюдала за Беном. Её сердце все время сжималось. Он был все тем же шикарным мужчиной, которого она полюбила. Девушку поразило, как он, упав на дно, сумел подняться и даже уйти из ФБР, не лишившись своего влияния. Бен Соло остался тем же властным, дерзким, невероятным, но… что-то с ним было не так. Эта грусть, эта вина… Его медленная речь, отдающая горечью. Неправильная улыбка. И рука. Рей видела, что он все делает левой рукой, будто был левшой, но он так и не поведал, что с ним случилось, а ей не удалось вывести его на откровенный разговор. Естественно.
Конечно. Бен, мать его, Соло всегда держал лицо супергероя, даже когда умирал. Рей все ещё не понимала, почему он прилетел теперь. Он хотел быть с ней? С ними? Но почему, вместо того, чтобы поведать ей что-то невероятно важное, напялив свою бесстрастность, не веря, что его могут принять, просто выдавал ей факты из своей жизни, а не чувства. Не просил прощения или не говорил, что хочет остаться. Но сейчас девушка была благодарна, что Бен не заводит такой разговор. Она знала, что очень бы сильно хотела остаться с ним, однако последние месяцы очень изменили всю её жизнь. Рей не была уверена, что справится ещё и с Беном.
И сейчас она нервничала. Эта вспышка, страсть, желание секса с его и её стороны все портило. Теперь Бен мог сорваться, не получив её. Этот мужчина ненавидел слово «нет», и внутренне Рей готовилась, что вот сейчас, прямо сейчас, он снова станет злым, раздраженным, холодным. Потому молчала.
До момента, пока он правой рукой неловко не задел чашку, и та не упала на пол, превращая тонкий майсенский фарфор в пыль и воспоминание. Она тут же подскочила и присела. В голове застучало только “черт, черт, черт”.
- Теперь один-один, да? Я у тебя дома била чашки, ты – у меня, - хмыкнула девушка, пытаясь сгладить опасный момент. Бен Соло не любил слово «нет» и беспомощность. Рей отлично помнила его в плохие дни в Вашингтоне. Он мог выпить и что-то случайно разбить, зацепив рукой, и после этого становился злым, придирчивым, жестоким. В те дни ей хотелось прижаться к стенке и раствориться. В те дни она тонула в ванной, не понимая, что делает не так, почему он так себя ведет.