Улыбнулась. Это было так чисто и честно. Страстно и ярко. Неудивительно, что юный Бен Соло так сильно любил этого художника.
“Дорогой Тео…”, - повторила про себя девушка. Человек, который все время был в тени, и без которого бы не было ни ван Гога, ни картин. Её персональный герой мира искусства. Дорогой Тео. Верный и преданный брат. Весь мир всегда делился на гениев и тех, “дорогих Тео”. И те, вторые, всегда были сильнее, хоть и не так заметны.
Рей посмотрела на часы. В Вашингтоне было шесть утра. Время, когда Бен просыпался на утреннюю пробежку, которая была единственным проявлением его свободы. Интересно, продолжал ли он бегать?
- Доброе утро, Бен. Надеюсь, ты там держишься. Я скучаю по тебе, - пробормотала Рей и, наконец, пододвинула свой компьютер. На душе было невыносимо тоскливо. Хотелось верить, что Бен справлялся лучше. В конце концов, он был сильнее и ко всему привычней.
***
Вашингтон. Полтора месяца спустя.
На столе у директора отдела по национальной безопасности не было портрета президента, зато стояла в простой рамке фотография девушки, которую кто-то мог назвать обычной, кто-то красивой. Для Бена она была красивее всех, потому что в другой жизни, длящейся пару месяцев, она дарила ему счастье.
Каждый раз, глядя на Рей, Бен улыбался, хоть радоваться было нечему. Но Рей на фото старательно улыбалась для него. Красивая. На фоне океана. Вся в голубом, как часть волны. Как вода.
Она прислала ему это фото в первую неделю, и Бен решил забрать его себе. Распечатал и поставил на столе. Директор ФБР, если заходил, теперь каждый раз хмурился. Ощущал вину, но они никогда не беседовали об этом. Говорили о многом, а Рей улыбалась между ними.
Призрак. Его призрак. Всё, что осталось. Всё, что было дорого. Все, что удерживало. И всё, что топило.
Её фото и звонки по скайпу дважды в неделю, в которых Рей улыбалась ему и что-то рассказывала. Она старалась жить так, как он мечтал. Но она не жила так, как хотела сама. Это расстраивало. Ему не стоило просить её проживать за них двоих, Рей стала заложником этого тупого, эгоистичного порыва.
Ещё у него в столе лежал диск с релизом игры, над которой работала Рей. Когда он впервые её запустил, стало как-то тепло. Там было все такое знакомое. Много воды, целые океаны. А у одного из персонажей был даже его шрам на лице. Девочка оставляла следы. Но Бен с ужасом ждал, что наступит день, и всё закончится. Звонки и прочее, хотя и знал, что нельзя быть эгоистом и ожидать, что Рей будет любить образ годами. Она и так была слишком верной. Зачем-то продолжала быть с ним, играя в эти отношения по скайпу. Скайп не решал ничего. Это были сеансы, полные яда, который травил их обоих. Сеансы, которые они не могли отпустить.
Прямо современные Абеляр и Элоиза. Разлученные, но любящие. Только вместо писем – ноутбук и включенная камера.
Бен, не спавший из-за головной боли почти всю ночь, потер глаза и оглядел кабинет. Он в последние две недели почти и дома не был, все оставался на работе – дел было столько, что порой не хватало времени даже подумать, и он с радостью не думал. Выполнял работу. Мужчина немного нахмурился – все было таким расфокусированным, плывущим. Поморгал и снова протер глаза. Это происходило все чаще.
Он прекрасно знал, что с ним происходит. Знал, что это не из-за разбитого сердца, а из-за истощенного мозга. Транзиторные ишемические атаки даже в его возрасте были нормой, немного напрягала частота и длительность. Если раньше он мог передышать их за пару минут, то теперь мозг мог подвести и на час. А сидеть час и моргать, пытаясь рассмотреть на допросе обвиняемого, было неудобно. Но плюс был в том, что эти ТИА были как волны – приходили и уходили. Не нужно было идти к врачу, лечиться. Это не было онкологией, которая бы требовала лекарств или времени. Чтобы остановить это, Бену бы пришлось остановиться самому, а этого как раз он пока сделать не мог. Полный покой или частичный был теперь вне зоны доступа, потому приходилось справляться.
Когда мужчина снова мог все четко видеть, заглянул в свой график. Фарсового суда не было сегодня. Вообще скандал вокруг него почти сошёл на нет, и он снова – какое, блядь, счастье – мог выполнять свою высокую миссию.
Бен поднялся, потер щетину. Что ж, если суда не было – это хорошая новость. Играть пай-мальчика было все сложнее – слишком много злости горело внутри, слишком много, и она подпиливала весь его контроль, который он пытался удержать над собой. Срывался только на допросах, тех, где можно было применять свои методы. Ходил почти все время с оббитыми руками – бинты ему были не нужны. С каждым днем своего одиночества Бен становился все агрессивней и злее. И ему было плевать, кого убивать, по сути. Кого приказывали, того и мучил. Руки, запачканные по локоть, все равно не отмыть. Он стал идеальней, сговорчивей для своего государства.
Бен обменял свои принципы на месть. В ту первую, темную неделю он первым делом встретился со своим президентом. Был не идиотом, знал, что если не выбьет у него своих расширенных полномочий – будет мишенью для всех, а мишенью Бен Соло быть не привык, и привыкать не собирался. Потому они заключили сделку, и с помощью продажи своей души – её жалких остатков, которые верили в справедливость – Бен взлетел выше, чем когда-либо. Стал почти неприкасаемым, и даже директор ФБР больше не имел над ним власти. Взамен он больше не спорил, когда президент просил выбить нужные обвинения. Не спорил, когда куда-то там, на мирное население, падали ракеты, и даже поддерживал. Не спорил, когда нужно было применять любые меры для остановки митингов или страйков. Хуже того – порой, пытая кого-то водой, Бен ощущал что-то смутно похожее на удовлетворение, и понимал, что падает все ниже, превращаясь в опасного садиста на высокой должности. Он был идеальным серийным маньяком, если верить портрету, который обычно составляли профайлеры, потому что теперь Бен Соло молился лишь трем богам: доминированию, манипуляции и контролю. Молился на работе, конечно. Дома у него была своя религия: Рей и бутылка джина. Или рома. Когда как.
Но даже осознание своей неправильности, внутреннего уродства, которое стало глубже, не заставляло Бена остановиться. У него забрали Рей, и он жаждал наказать тех, кто обидел её. Это было неправильно, потому что оправдывать свою жестокость и агрессию лишь тем, что жизнь дала тебе по морде, было как раз в стиле маньяков. Что ж, не зря говорили, что если бы они, маньяки, не убивали, то становились бы хорошими копами. У него было все с точностью наоборот. Даже хуже, покуда он был федералом с никем не ограниченной более властью. Без принципов, зато с открытой раной.
Опасное сочетание.
Но президент был доволен. Его ручное чудище помогло изменить расстановку в его шахматной партии, а Бен… его доска давно опустела, потому он играл в месть. Придурка, который пытался подражать его технике допроса в ЦРУ, и который ударил девушку, Бен в конце сентября взял с собой в Ирак. В протоколе все было гладко. Случайно трагически погиб очередной солдат на учениях, ничего нового. Сколько у него было переломов, никто не считал – учения, так учения. Бен вернулся домой со сломанным запястьем. Оправданием тоже были учения.
Никому не было дела, на самом деле.
Мужчина мстил метко. Сноук случайно попал под сокращение – надо же такому случиться. Люка резко уволили из университета – на него пало подозрение в связях с несовершеннолетними студентками, и профессора Скайуокера ожидало длительное судебное разбирательство. Кого Бен не мог убить, тех топил. Круг причастных сокращался, смывался, заканчивался. Он никого не забыл и никого не простил.
Бен скрестил руки. Подумал о том, что же он будет делать, когда закончится его месть. На чем дальше будет держать себя?
Мужчина хмыкнул. Вряд ли то, что происходило с ним, можно было впихнуть в рамки глагола «держать», когда он падал все ниже и ниже, погрязнув в крови, жестокости, злости и алкоголе. Пил Бен много и почти постоянно. Конечно, он не шатался пьяным по коридорам ФБР, и с восьми утра до семи вечера джин был под запретом, зато потом Бен позволял себе – на работе или в квартире – раскручивать гайки, которыми он закупоривал собственную боль.