Внутри и снаружи. Везде.
Врачи сказали, что у него со слухом все отлично, но Бен ощущал себя оглохшим и оглушенным. Он всё и всех слышал, но ни одно слово не пробивалось сквозь барьер его отчужденности, в которую мужчина окончательно погрузился после инсульта.
Повернулся. Джейсон, спросив разрешения, включил чайник. Бен знал, что его заместитель или, точнее, уже временно исполняющий обязанности, не пьет чай, но, видимо, не хотел оставлять его прямо сразу одного. Хотя оба знали – ему было плевать, есть тут компания или нет. Он не был тонко чувствующей натурой, которую одиночество могло бы заставить резать вены ножом для сыра – в конце концов, Бен Соло почти всю свою жизнь провел наедине с собой. Да и вряд ли бы, взбреди Бену такая чушь в голову, он бы смог это сделать из-за последствий того, что произошло с ним.
Пока Кардо искал чашки – Бен ему не подсказывал, продолжая хранить молчание, сам мужчина посмотрел на свою правую руку в реабилитационном ортезе. На ладони у него лежал разноцветный мячик, покрытый иголками. Склонив голову, Бен попробовал сжать пальцы, и ничего не вышло. Он бы иронично скривился, если бы мог. Не сдаваясь, мужчина здоровой рукой помог себе сжать кулак, и почти ничего не ощутил. Ни единой, бляха, иголочки не почувствовал, как нужно. Так, легкое покалывание. Да, так точно нож в руках не сожмёшь, даже если захочется не вены резать, а хотя бы камамбер. Что ж, он точно застрахован от глупостей. И от дурацкого сыра.
Правая рука после инсульта частично утратила чувствительность. Бен посчитал везением, что не нога. Нога просто плохо сгибалась, но этого было недостаточно, к счастью, чтобы оказаться в инвалидном кресле, потому мужчина посчитал, что отделался относительно легко. Врачи действовали быстро, четко, хорошо.
Продолжая слушать Джейсона, Бен в который раз подумал, что инсульт стал практически счастливым случаем, который где-то сковал его, где-то лишил подвижности, но где-то и освободил. Пока он был без сознания, и ему кололи алтеплазу, Джейсона уже поставили временно исполняющим обязанности директора отдела Национальной Безопасности. Оба мужчины знали, что ещё не дойдет до конца курс реабилитации Бена, а его уже спишут.
Наконец, Бен Соло, лишившись всего, обрел свободу, которая ему была и не нужна более. Какая скотская ирония. Смешнее было бы только подохнуть в госпитале для душевнобольных. Впрочем, ещё не вечер. Такой исход Бен и не исключал. Все психи заканчивали в таких местах.
- Бен, ты сможешь завтра показать мне те протоколы, которые не успел? Я заеду к тебе, если ты будешь не занят.
Мужчина снова кивнул. Слово «занят» его посмешило. Впервые за много лет он не будет занят.
- Я могу отправить кого-то, чтобы тебя забросили на реабилитацию.
- Н-н-нет, - невнятно выдавил из себя Бен, настолько задетый этим предложением, что даже заговорил, хотя из-за афазии предпочитал молчать. Эта его неспособность нормально разговаривать задела Бена сильнее всего. Он и раньше не был шибко разговорчивым, но теперь это просто бесило. Нужно было долго подбирать нужное слово, а затем едва выталкивать его, что не всегда выходило чётко. Потому Бен предпочитал молчание. С Кардо это отлично работало.
По правде говоря, кроме Кардо, Бену и не с кем было разговаривать больше.
Джейсон сделал вид, что не заметил сложности Бена, и, нахмурившись, попросил его до завтра подписать кое-какие документы – как-никак, от него ещё что-то, да зависело. Мужчина мрачно кивнул. Кардо, допив свой чай, ушел. Дверь закрыл сам, за что Бен был благодарен. Ему только предстояло учиться пользоваться левой рукой, и не хотелось бы тратить несколько минут на то, чтобы справиться с такой архисложной задачей, как попадание ключа в замочную скважину.
Оставшись в пустоте, Бен вздохнул. Чужое присутствие напрягало и раздражало. Его, в принципе, всё сейчас напрягало и раздражало. В первую очередь, он сам, со всей своей неспособностью к привычному.
Мужчина уставился на коробку на столе. Три года службы под одной крышкой. Покачал головой, отчего та сразу отдала болью, и решил найти документы, которые попросил подписать Джейсон. Параллельно думал о том, что ему стоило бы поискать себе новое жилье. Вряд ли ФБР долго будет оплачивать квартиру человеку, который больше не мог выполнять свои обязанности.
Человеку, которого списали без пафоса и «спасибо». Просто списали.
Бен не жалел – он же чертовски долго бился за свою свободу. Результат вышел искаженным донельзя, но всё предусмотреть было нереально. Мужчина задумался о том, что настоящий дом у него все же был, вот только там его уже и не ждали. За те две недели, что он провел в больнице, Рей так и не вышла на связь. Он звонил ей много раз. Слушая гудки в трубке, Бен пытался придумать, что ей скажет, когда и говорить-то не мог толком, но эти мысли были впустую. После первого же гудка его звонки обрывались. Мужчина понял, что попал в черный список. Звонить с других номеров не стал – он не был подростком. Знал, что сдаваться было нельзя, но в тот день, в больнице, ощутил себя таким заебанным, уставшим, ненужным, что решил, что и с него, пожалуй, хватит. Тогда, пытаясь пошевелить чертовой рукой, пожалел, что не онемело сердце. Разбитое, побитое, не зря никому не верившее. Про себя посмеялся. Рей говорила, что за любовь не нужно платить, но она солгала. Её любовь стоила больше, чем что-либо. Пожалуй, больше, чем он мог заплатить. Наверное, она хотела получить за свое золотое сердце красивую, чистую душу, но эта история была не о нем. Все остатки души, валяющиеся где-то на дне, он попытался ей отдать, однако ей этого было мало. Больше у него ничего не осталось. Платить было нечем.
Мужчина знал, что сдался. Он не хотел бороться за Рей. Он даже за себя не хотел больше бороться. Не проходил реабилитацию. Отнесся к расстройству речи хоть и со злостью, но и с принятием. Все равно ему ведь, правда, не нужно было ни с кем говорить. В конце концов, с ним никто не разговаривал. Ему никто не позвонил. Он оказался никому не нужен, как и все те разы, когда заскакивал на грань между жизнью и смертью. Рей пришла в его жизнь, но, по факту, реальность осталась такой же пустой. В решительную для него минуту девушка, которая давала слово быть рядом, отвернулась от него. В момент, когда её слова поддержки, действительно, были очень нужны.
Невовремя Бен подумал, что мог бы продолжить делать свою «карьеру» серийного убийцы. Он знал парочку отличных примеров, когда жестокий маньяк оказывался человеком с внешним уродством и расстройством речи. Например, дело Дэвида Карпентера, “убийцы из чащи”, которое в 80-х будоражило США. Сейчас он лучше любого профайлера понимал, как такие вещи происходят. Столько злости и отчаяния должны находить выход. Даже такой неправильный, как проломленный череп какого-то бегуна.
Бен заглянул в коробку. Достал бумаги и застыл. Внизу лежала фотография Рей, которую Джейсон тоже запаковал. Видимо, не знал, что делать. Бен достал рамку, поставил на стол и с минуту смотрел на красивую девочку на фоне моря. В ней оказалось столько силы, что в результате она сломала и стерла его окончательно. Мужчина снова попробовал улыбнуться. Вышло плохо, и, наверное, невероятно жутко, но ничего не поделаешь. Таким он уж теперь и был. Жутким в своем частичном онемении.
Ничего. Это, может, ещё пройдет.
Проблема Бена была не в одиночестве. А в том, что Рей отказалась от него. Что не попыталась понять всю силу его усталости. Конечно, он был не прав в том, что пил, но ему, действительно, пришлось трудно. Он знал многих военных, которые пили. Если положить руку на сердце, то это делали почти все, кто находился на должностях. Алкоголь был самым невинным способом снимать напряжение. Но жены ни от кого не уходили. А что же с ним было не так? Почему ему нельзя было дать немного понимания? Бляха, да он же даже не ради себя пытался эти цепи оборвать, а только ради того, чтобы им быть вместе. Сам бы он нормально жил и так. Бен рефлекторно хотел убрать рамку правой рукой, но не смог сжать пальцы, и та упала на пол.