Приближаясь, Бен анализировал. На полу, на низком столике, был накрыт ужин на одного – для него. Свет был приглушен. Рей на керамической доске очаровательным маленьким ножиком нарезала Камамбер между инжиром и грушевым чатни. Она часто заменяла свою порцию нормальной еды сыром с инжиром, на которые Бен никогда и не претендовал. И в последнее время не добавляла к этому натюрморту вино, которое сюда аж просилось. Но так она поддерживала его в борьбе с зависимостью, которая была сейчас как тест на выдержку.
Он поцеловал Рей, опускаясь рядом. Хотел её прямо сейчас. Без прелюдий. Без ужина. Без слов. Взять всю, чтобы за поцелуями оживить обоих, но… Рей постаралась, потому Бен нехотя отстранился, взял в руки приборы и, радуясь, что к мясу нет фруктов, принялся за еду. Он обожал эти их ночные ужины прямо на полу у огромного окна в пол. Мог не есть, но смотреть на Рей ему нравилось. И, чего таить, ему нравилось, когда девушка его ждала. Именно вечером. Именно здесь. Именно в рубашке и чулках. Было в этом что-то немного рутинное и что-то томительно волнующее его.
- Ты расстроена чем-то? – нахмурился мужчина, осторожно заводя тему, которая взбесила его днем. Ножик в её пальцах не дрожал. Она была спокойна.
- Нет, все прекрасно, - очень искренне ответила Рей, - не включай профайлера, Бен. Я серьезно. Все хорошо. Думаешь, я из-за таблоидов буду зла?
Она не лгала. Ела свой сыр, отложив нож, и сияла, будто ничто не имело значения, кроме них.
Сегодня был особо грязный день. Бен удивился, насколько весь скандал вокруг него сделал из него не просто ФБРовца, а прямо-таки героя желтой хроники. Неудивительно, что в газеты попала и Рей. Когда её фото без имени мелькнуло пару раз, Бен рассердился, а девушка пожала плечами, хотя вроде пробормотала, что её мать была не в духе. Она не стала вести себя с ним аккуратней, потому неудивительно, что сегодня все обложки бульварных хроник пестрили их фото, где они целовались. Это было так странно. Он тогда просто наклонился, чтобы забрать у неё пакет, а она его чмокнула, но на фото выглядело всё так, будто они чуть ли не сексом там собирались заниматься. Секс был у них потом. К счастью, дома.
Но эти фото спровоцировали прямо волну любопытства. Самое неприятное, что теперь там появилось её имя. И понеслась. Заголовок «Красавица и чудовище» был самым неоригинальным, но самым легким. Грязная статья про служебный роман тоже ничего. Но та, где Рей сравнили с Евой Браун, просто взбесила.
- Ты тоже читала, да?
- Угу, и думаю, что как для Гитлера, у тебя не хватает усиков, – она задумчиво крутила инжир в руке, так и не разрезав его. Тот поцелуй был её персональным вызовом миру. Она могла любить, кого хотела. У них же, как это называется, ебаная демократия в стране. – Ублюдки, – неожиданно зло сказала Рей, и Бен усмехнулся. Доев, сел к ней спиной, наблюдая за девушкой в окне. Вот и злость. Конечно. – Они сравнивают тебя с фюрером. А сами кто? Просто бешеные псы. Их справедливость в том, чтобы полить грязью девушку, которая тебя любит. И это все? Даже ты не бьешь по таким больным местам. Наказываешь за дело, а они… я никогда не перестану любить тебя, Бен Соло. Я буду любить тебя каждую чертову минуту своей жизни. На глазах у всего мира. Мне не нужно чье-то разрешение или одобрение.
Она села на колени. Её рубашка распахнулась. Глаза Бена вспыхнули – от десерта он никогда не отказывался. Девушка прижалась к его спине, целуя его в висок, в щеку, в шрам. Бен, глядя на её отражение и на Вашингтон с такой высоты, подумал, что так оно и было. Они во всех смыслах любили друг друга на глазах у всего мира. Под прицелом журналистов, спецслужб, зевак. Здесь, на высоте птичьего полета, где у других бы от страха подкосились колени, она целовала свое чудовище, стоя на коленях, но при этом выглядя по-королевски гордой. Его первая любимая женщина. Первая. Как Лилит в начале времен. Красивая, завораживающая и очень демоническая с наступлением ночи. Созданная из глины, любви и верности. Его невероятная Рей, которой плевать на весь мир.
Они любили друг друга, наверное, так отчаянно, потому что не знали, до конца потеряют ли себя, или им дадут доиграть до конца. Каждый секс был потрясающим, но горьковатым – вдруг завтра все закончится. Они боялись момента, что их могут разлучить, потому все время горели и сгорали. Впитывали. Потому было неважно, сколько глаз на них смотрят сейчас, все эти дни, когда они играли в перегонки со временем, пытаясь выдрать куски счастья у обстоятельств. Порой Бену казалось, что когда Рей доставала его бинты и покорно протягивала руки, желая быть связанной, она словно играет в игру, цель которой связать их настолько крепко, чтобы ничто их не разлучило. И каждый раз, когда он завязывал узел, заводя её руки вверх, а сам скользил губами по её телу, она стонала не «люблю тебя», а «будь со мной», выдавая страх утонуть в бурном потоке. Привязанной она ощущала себя… надежней, хоть они оба понимали – их души сплелись теснее, чем его узлы. Они были все эти дни как «Корни» на последней картине Винсента ван Гога – невероятно спутанные.
Бену было страшно – впервые в жизни – когда он представлял, что будет, если эти корни вырвать и рассоединить. Сколько боли будет. Ему не хотелось, чтобы это была и его последняя картина, после которой только пулю в висок и пускать.
Он вздрогнул. Рей замерла.
- Всё ещё не доверяешь? – обиженно пробормотала она. Задумавшийся мужчина непонимающе моргнул, а потом понял, что дернулся в момент, когда девушка расстёгивала на нём рубашку. Порой ей казалось, что он раздевался сам, потому что не мог распахнуться полностью.
- Я доверяю тебе больше, чем себе, мой Старкиллер, – искренне ответил Бен и потянулся за её поцелуем. Рей, все ещё стоящая на коленях у него за спиной и опирающаяся одной рукой о его плечо, ответила на поцелуй. Зло, как никогда. Затягивая его, прикусывая до боли губу, а потом мужчина, вместо её легких прикосновений к своим ребрам ощутил покалывание, вызывающее опасную щекотку. Пробуждающего зверя, ощутившего угрозу. Глаз не открыл, а покалывание перемещалось все выше и выше. Он знал, что Рей водит по нему не пальцами, а кончиком ножа для сыра. Поддразнивая. Бросая вызов. Ни капли не игриво.
А он боролся со своим демоном, который желал её оттолкнуть или сжать руку так, чтобы лезвие упало на пол. Проучить её так никогда не делать. Никогда. Но Монстра нужно было подавить, Рей не желала ему зла. Она была юной и дерзкой. Просто проверяла его.
Бену стоило огромных усилий рефлекторно не дернуться. Покажи Рей, что он не доверяет – она замкнётся. Не сейчас, когда он так шел к обоюдному доверию. После истории с джином она стала менее открытой перед ним, словно не могла вернуть свою веру в него окончательно.
«Просто целуй её, Бен, целуй», - приказывал он себе. Мужчина не мог ненавидеть быть на такой грани. Не был адреналиновым наркоманом, которого заводило прикосновение к коже, но целовал девушку, будто ничего не происходило. Даже не напрягая руки.
Внезапно Рей оборвала поцелуй, а ножик оказался прижат к его горлу. Наискось. Как нужно. И где она этому научилась?
Интересно, хоть понимала насколько на тонкую грань заходила, почти переступая. Ему стоило огромных усилий научиться доверять ей, потому такой ход мог все разрушить, если бы она сделала так на пару недель раньше, но сейчас… сейчас уже было можно, хоть ему и не нравилось.
- И сейчас доверяешь? - промурлыкала Рей. Что ж, он хотел свою Лилит, она ему её отдавала сполна.
- А что, так хочешь надавить? – тихо спросил Бен. Он играл с ней в опасную игру. Как палач, убийца и ублюдок он знал, как пьянит ощущение лезвия на чьей-то коже. Соблазняет даже самых тихих. Но, поддаваясь, закрыл глаза и откинул голову, оставляя себя беззащитным. Позволяя Рей ощутить эту одурманивающую власть. Впервые в жизни разрешая кому-то держать лезвие у него на шее. После ужасного дня такая смена ролей была даже желанной. – Зачем оно тебе, Рей? Так делают, чтобы манипулировать, а я же и так уже в твоей власти. И так твой. Попроси – и я сделаю всё, что нужно. В любой момент. Ты же знаешь. Я это уже доказывал. Единственное лезвие, которое может напугать меня – это разлука с тобой, так что если хочешь убить меня – просто брось, и увидишь, что случится с чудищем, которому сначала любовь дали, а потом забрали.