Она была там. Его Рей. Его Звездная ночь. Его ночное видение. Его цель. Его…цепь, на которую его, такого независимого, поймали и привязали на долгие восемь месяцев, сжав поводок так, что порой Бену казалось - он точно задохнется, вот сейчас точно. Но не задохнулся. Справился. И вот, он был здесь.
И она тоже.
Стояла к нему спиной и смотрела на “Церковь в Овере”. Сердце перевернулось.
Они сошлись перед этой картиной. Перед церковью, до которой, как думал автор, никому не было дела, потому что к ней никто, кроме одинокой прихожанки, застывшей в вечности, никто не шел.
Роковая картина. Последняя вспышка гения, полная страха, гнева, ярости. Полотно, на котором страдали даже камни. Конечно, они могли сойтись здесь. Такие яркие и острые, как разбитые витражи. Их непростая история тоже рисовалась впопыхах, мазками и тревожными цветами. Но она, как и это полотно, была настоящей и полной страсти.
Сердце перевернулось. Она пришла сюда, на его зов. Любила и пришла. Возможно, безумно злилась, презирала, но… не смогла не прийти. Как тогда, когда он был в Эт-Таджи, и она одиночество скрашивала в музее. Рей искала его в этих полотнах. Смотрела вперед, а нужно было обернуться. Пока она смотрела на творение одного безумца, второй стоял у неё за спиной и ощущал, как не хватает дыхания. Все бессонные ночи, тяжестью давившие много дней, нахлынули на Бена, все моменты, когда он ощущал себя уже умершим, вдруг вернулись перед неожиданным страхом, что он шел сюда, и здесь же будет брошен ею. Что шедевр ван Гога навсегда станет для него напоминанием о потере.
Художник умер через месяц после того, как создал “Церковь в Овере”. Через сколько умрет он, когда она вытащит его душу перед этим тревожным шедевром? Через сколько, потеряв ориентиры, сопьется, ударившись во все тяжкие?
Бен не отводил взгляд. Сердце потихоньку начинало биться в привычном ритме. Сто двадцать ударов в минуту. Сто двадцать раз оно выстукивало её имя чётко и без сбоев.
Рей. Рей. Рей.
Та единственная, которую он любил. Та, что ставила его на колени. Та, за которую он принял свой ошейник без возражений, чтобы стать ей щитом, и он надеялся, что та единственная, которая любила его. Всё еще. Невзирая на весь его деспотизм, ошибки, глупости, ярость. Ведь она же пришла.
Она могла дать ему ещё один шанс. Могла же. Если не давить.
Мужчина не спешил. Ему хотелось насладиться моментом. Почти девять месяцев прошло с их расставания, где каждый день был переполнен невыносимой, нечеловеческой болью и борьбой. И вот он стоял, а смысл его жизни был на расстоянии двух метров. В свои тридцать семь лет Бен Соло, наконец, понял, ради чего нужно жить. И за это не жалко было ни душу, ни сердце, ни жизнь отдать. Он хотел быть тем, кто может просто сидеть на берегу ночного океана и обнимать любимую девушку. Да, в Сан-Диего эта мысль пугала, а теперь она была целью.
Он уже хотел сделать шаг, когда равномерный шум, состоящий из голосов туристов, нарушил плач. Плакал ребенок. Где-то в зале. И Бен ощутил себя очень странно, хоть дети везде плакали постоянно, но в этот раз внутри у него что-то сжалось так, как никогда.
Стоящая Рей вдруг повернулась и Бен, пришедший за “Церковь в Овере” ван Гога увидел “Мадонну с младенцем”* Рафаэля, хотя точно не перепутал Орсе с Галереей старых мастеров в Дрездене.
Он моргнул.
Девушка покачала на руках ребенка. Маленького. Прижимая к себе и тихо что-то нашептывая.
И тут Бен, спешивший сюда, выдохнул сквозь стиснутые зубы, будто налетел на стекло. Прозрачное и твердое. Бронированное. Разделяющее его жизни на “до” и “после”.
Он, блядь, снова опоздал. И в эту минуту, рассматривая красивую, трогательную девушку в синем, которая успокаивала их сына, Бен вдруг понял - он ещё не успел ощутить себя отцом, а уже был в проигрыше. Потому что… потому что не успел. Опять. Он должен был услышать первый крик их ребенка в больнице, а не среди картинной галереи. Это было неправильно.
Ребенок перестал плакать, и девушка вскинула голову. В одну секунду её лицо побледнело. Глаза вспыхнули, и в них мелькнули слезы. На её лице было все - радость, растерянность, восторг, страх, злость. Бен был уверен, что она сейчас сделает шаг назад, но Рей, неожиданно, подалась вперед, словно мир рассыпался на их глазах, и они остались единственными ориентирами друг для друга.
Он опустил руки ей на плечи, она встала на цыпочки, и их губы соприкоснулись. Они не успели сказать друг другу и слова, как тела, ищущие тепла друг друга через километры, рванули навстречу.
Если бы они не были бы в музее, Бен бы застонал. Наконец-то. Это было то, чего он так хотел. Он был так опустошен без Рей все эти длинные, бесконечные дни, когда был словно в пустыне, и лишь она знала, как вернуть его к жизни. Девушка, прижимая ребенка - их ребенка! - к себе, не обнималась, но подавалась вперед, будто желая быть ещё ближе, а Бен одной рукой гладил её по волосам, и плевать было на зевак и туристов. Сейчас, в этом мире, их было лишь трое.
Сейчас он, наконец, со всех войн возвращался домой. И Рей, как и обещала, ждала его.
Но, как только Бен отстранился и протянул руку, чтобы коснуться ребенка, девушка, абсолютно не думая, таки сделала роковой шаг от него. На рефлексе. На инстинкте.
- Бен. О, Боже… ты… Бен…. - прошептала она, и слышать её голос было невероятно. Видеть её, касаться, целовать. Все было невероятным.
Рей покачала головой, словно ещё не веря своим глазам. Стояла и смотрела. Больше ничего не могла из себя выдавить, будто чертова афазия пришла и к ней. Постепенно безграничный восторг начал таять, а в глазах девушки проступили страх и вина. Она боялась, что сейчас он будет ругать её? Неужели она думала, что он ради этого прилетел? Чтобы в чем-то обвинить?
Но ему хотелось, чтобы Рей знала, что он прилетел сюда не винить, а вернуть. Её. Их обоих. Он прилетел, чтобы они попытались ещё раз.
- Может, ты нас все таки познакомишь? - склонив голову, и, наконец, имея возможность рассмотреть ребенка, спросил с улыбкой Бен. - Я вижу на лице этого парня знакомые черты.
Бен сказал максимально шутливо, чтобы немного снизить градус напряжения, хоть это было самое удивительное знакомство в его жизни, и оно должно было состояться по-другому, но какая теперь разница. Вот он. Вот она. И вот… их ребенок. Маленький, совсем кроха. Рожденный раньше срока. И все же… его глаза, его нос, даже, чёрт возьми, его уши.
Рей вскинула голову. И неожиданно в её глазах мелькнуло удивление. Она поняла, что именно с первой минуты этой странной, безумной встречи, о которой она мечтала и которой боялась, было не так. Бен. Он смотрел с изумлением на ребенка, но не с таким, каким оно было бы, если бы он… не знал. Это было изумление не той глубины.
Выходит, Бен знал?!
Что ж, он был, возможно, лучшим разведчиком в мире. Наверное, все было закономерно. Рей вдруг поняла, что даже не важно, как он узнал.
Важно было, что он здесь. Надолго ли?
- Тео. Его зовут Тео.
Бен вздохнул. Таки не Иллидан, и уже хорошо.
Тео. “Дорогой Тео”. Как у ван Гога. Тот, кто был опорой. Серый кардинал мира искусства. Рей дала ребенку не имя, нет. Она будто наделила его особой миссией.
Имя мужчине понравилось, но было горько, что и этот этап прошел мимо. Бен одернул себя. Пока Рей подбирала их сыну имя, он выбивал для него безопасность. У них разный долг перед этим малышом.
- С ума сойти. Такой… такой маленький. Совсем крошечный. Мне так жаль, Рей, я очень спешил, чтобы успеть к твоим родам, а все пропустил. Я очень хотел быть рядом. - Бен, преодолевая свое нежелание говорить, рассыпал такие важные для него слова, не заметив, как сузились глаза Рей при слове “маленький”. Был слишком сосредоточен, рассматривая ребенка, которого девушка ему так и не протянула.
- Да, крошечный. Такое бывает, Бен, когда дети рождаются недоношенными, - она поцеловала Тео в макушку. Каждый раз так рефлекторно делала, вспоминая больницу, кувез и чувство беспомощности. - Ты бы все равно не успел, знаешь ли. Тео родился ещё два месяца назад. Ну, в тот вечер, когда мы с тобой мило болтали.
Рей подняла глаза. Это было так ужасно для неё. Вспоминать, что Тео был сотворен в момент, когда они были без ума от своей любви, а родился, когда каждый пылал негодованием. Мальчик, пришедший в мир под крики злости своих родителей.