— Правда за тобою, как ни крути. Спасибо. Честное, — чалый пони под нею взбодрился хлесткими поводьями и, послушно развернувшись, повез прочь от убогих видов одного из обездоленных предместий Босвены; Бодо подался следом.
Второй месяц осени неизбежно сменялся третьим. По всем просторам Уэссекса и Кантии успела пройти молва о том, что Дин-Бих, брошенный «завоевательницей» без гарнизона десятого дня, был внове отвоеван… впрочем, просто занят войсками Гвинеда. С обратной стороны, прошла она и о том, что валлийские королевства Гливисинга и Брихейниога — под страхом, очевидно, похожего вмешательства — преходяще сошлись на перемирии; иными словами, поручение Фридесвиде Милосердной от этелинга Альфреда обросло плодами, и Валлис наконец-то, хоть и украдкой, подшагнул к миру в собственных пределах.
— По твоим словам, Дидона кончила тем, что наложила на себя руки в костре жертвенного алтаря. Правильно мне помнится?
Давнишние приятели, кои что ни день, было чувство, становились друг к другу ближе, поравнялись на ходу: из разграбленного трефа они возвращались к свыше, чем сотенному воинству, дожидавшемуся их прямо за околицей.
— Если верить Вергилию, так всё и случилось.
— Выходит, разлука погубила ей на самом деле. Потешно весьма, что так преуспела она во власти своей, в завоеваниях… но совладать в конечном счете не сумела лишь с собственным сердцем.
— Ты к чему это?..
— Пылающий жертвенник в поэме не что иное, как иносказанье, не кажется тебе? Огнь, будучи стихиею, не только испепеляет дома, снедает без следу пашни да пастбища. Ему подвластно не только извне ранить человека, а также и снутри. Царица явно не сожгла бы себя, если б к тому часу, как всходила на алтарь, уже не сгорела б до тла изнутри.
— И я всё пытаюсь угадать, где проложится предел твоему благородству. Иль ты нарочито ноне так ухищряться стал мне впечатлить, а-а?
— Ума не приложу, о чём ты, — буркнул он лукаво.
З-за разрушенной ветрянки показался лагерь, разбитый на верхушке пожухлой сопки.
— Известно тебе, я свиделась с Альфредом на днях…
Брадатый собеседник втихомолку катнул глазами и как-то недивленно фыркнул.
— Он поручает мне… нам обоим, в некотором смысле, встретить подкрепления из Астурии и возглавить их на подплытии к Северному морю. Единенный флот Энглаландии тому в подмогу уже ждет нашего явленья на восточном берегу, в устье Темзы, и прождет там до скончанья октября.
— Чего медлим мы, раз так? Ноябрь в паре лун всего.
— Изволь дослушать. Он упомянул кое-что еще. Вестимо, что до недавних пор в Ист-Энгле под опекой англов-перебежчиков укрывался Свен Бычья Шея.
Заметно было, как спутник с чуткостью обжал торчком смотревшуюся рукоять своего каролингского меча. Тот отошел ему трофеем от норвега по имени Атли Эйрикссон, в Пещере Одина.
— А значит, тот незнакомец, — продолжила Фридесвида, — что послал из Кабаньей рощи призванье с вестью, яко знает моей матери, которое настигло нас утром сего дня, навряд ли обманом манит меня в западню и удостоен к себе доверия. Одначе учесть если, как ты подметил, недостачу времени, то и думать здесь нечего, почитай…
Бодо сознавал, что ответ его станет не только разрешением этого распутья, но и очередным испытанием лояльности к нынешнему военачальнику сверх долга перед родиной: рискнуть ли успехом астуро-уэссекской унии на благо одной юницы в изыскании своего родителя? Спрашивать не было нужды, ибо он загодя знал, что́ скажет ей. Знал всегда.
— Спервоначалу уясни. Что бы ты ни предприняла, я не посмею судить тебя. Но, спроси ты меня, как предлагаю быть тебе, я отвечу так. Всякий, даже самый малейший шанс подобраться к спасению твоей матери не заслуживает небреженья, ведь никому неизвестно, который из них окажется последним.
— Альфред мало походил на обыкновенного себя. Он убедился в том, чтобы я уразумела, насколько важны, насколько смертельно важны для них эти суда.
— Уверен, я не хуже него смыслю о важности триединства Астурии с Уэссексом и Франкией, для борьбы с норманнской угрозою. И я говорю тебе, что за-ради твоей родни поставил бы на кон и это.
— Ты изменился, Бодо, — улыбнулась ему та, замедляя под взгорком. — Оба вы, как видится, изменились… Откажемся от дневных привалов в походе и поспеем так что в рощу Кабана под Доммоком, что в сам Люнденвик, на́ воду. Скличь аквитанов своих, скличь всех да каждого, и в дорогу же!
* * *
Человек, исшедший за считанные сутки пол-Семицарствия, женской компании и пенного хмеля желал охотнее другого. Столь привычное к этой поре гуляние — пьяное и распутное, — бушевавшее в одном из люнденвицких медовых залов, дрихте́на, не изменяя себе, наблюдала со стороны. Солдатство той топило себя в греховных удовольствиях, точно расстаться жаждало с мыслью, что завтра на рассвете уже отправится в долгое и тернистое плавание, кто-то и на верную смерть.