— Да-да, они были совсем разные.
— И над каждым из них сиял крест?
— Да…
— И они носили короны?
— Да, носили.
— Сияющие кресты… Короны… И эти кресты были прекрасны? Я имею в виду, они испускали сильное сияние?
— Да, они были прекрасны, и у каждого был свой особый цвет.
— Сын мой, кресты над коронами суть добродетели! Различные добродетели, которыми обладал каждый из королей, и добродетели эти были выше их монархической власти, выше их величия, выше всего в мире. У каждого короля была какая-то одна добродетель, а их могущество проистекало от соединения всех.
— Да-да, я понял, — прошептал я, как всегда пораженный способностью аббата открывать столько тайного смысла в, казалось бы, на первый взгляд, странном сне.
— Но, увы, у каждого была только одна добродетель, ибо крест у каждого над головой был тоже только один…
— Я понял и это…
— Так теперь ты видишь, какова важность всех добродетелей, Энгус?
— Но почему они неожиданно обратились в зверей и стали отчаянно грызть друг друга?
— О, Энгус, короли эти представляют собой христианские королевства. И поскольку каждое из них не обладает всеми добродетелями, они становятся легкой добычей для зла и зависти, которые вынуждают их пасть, превращаясь в разъяренных животных, потерявших свое величие и ставших чудовищными тварями. А битва их являет собой войны между христианскими королями, ибо при отсутствии добродетелей красота и могущество превращаются в разрушение и гибель. — Аббат заглянул мне в глаза и продолжил. — Помни все это крепко, сын мой, ибо дело твое требует силы, чтобы бороться. А до тех пор ты еще не раз увидишь, как многие королевства низвергаются в бесчестье и позоре.
Объяснения Ненниуса стали для меня подобны удару грома по голове — ведь то, о чем он говорил мне, было правдой. У сна оказался простой и ясный смысл. Но тут наступило время ночной молитвы, и я пошел молиться вместе с братьями.
Так день за днем я узнавал все больше и больше нового. И не только во время служб, но и в другое время, проведенное с монахами, я постоянно открывал для себя новый смысл в самых простых вещах. А благодаря урокам Ненниуса, я и вообще стал видеть жизнь совершенно по-другому. По сравнению с нынешним взглядом, мое прошлое видение казалось мне теперь окутанным каким-то густым туманом. Сейчас же мне подарили зрение орла. Я мог посмотреть на короля и по его поведению представить себе сразу всю его судьбу, ту судьбу, которую он создал себе своими деяниями. И это видение людей и их судеб давалось мне не благодаря рунам или какой-то магии. Более того, все эти ритуалы казались мне теперь ничтожно мелкими и смешными играми, посредством которых несчастные слепцы пытаются найти то, чем уже и так обладают. Или пытаются возместить то, что возместить невозможно.
Мне казалось, что Ненниус уже закончил обучать меня всему, что я должен был знать. Конечно же учиться у него я мог бесконечно, и всей жизни моей не хватило бы, чтобы впитать всю мудрость этого старика. Но, как он сам однажды сказал, что мне пока достаточно знать о добродетелях, которыми я должен руководствоваться и которые помогут мне в борьбе со грехом. «Именно они станут оружием в твоем деле», — сказал он, велев мне крепко подумать об этом. На следующее утро я был крещен и, несмотря на кажущуюся простоту обряда, почувствовал, что с того дня обрел новые силы, необходимые для противостояния ожидавшему меня впереди. Я больше не ощущал себя одиноким, боль от потери отца заметно смягчилась. Теперь меня вдохновляли другие герои и другие ценности.
Готовя лошадь к дальнему походу, я чувствовал, как слезы неудержимо струятся по моим щекам, но это были слезы чистой благодарности за нежность и внимание, полученные в обители. Нежность, которая навеки осталась в глубине моей души, и те перемены, которые произошли со мной здесь, будут навсегда самым драгоценным наследием моей жизни, сокровищем, остающемся со мной, куда бы я ни направился.
Пришел брат Эфрон, с которым я подружился и которому доверял, и принес с собой именно то, чего я втайне желал: завернутый в простую холстину пирог — это было для него выражением самой большой щедрости и самого большого уважения ко мне.
Подошел и Ненниус, которого теперь я любил как отца.
— Энгус, — обратился он ко мне, словно давая последний урок, — а знаешь ли ты, что человек больше всего соблазняем ленью и отрицанием? Знаешь ли, что даже человек простой, усердный и любящий добро может однажды поддаться им и не вынести их соблазна? Будь всегда бдителен, сын мой.
И подарив мне этот последний добрый совет, старик крепко обнял меня. Старый монах Ненниус, мой друг, мой отец, мой учитель… По лицу моему лились слезы, и я долго не отпускал его. Тогда он поцеловал меня в лоб и сказал: