Со временем боль стала уменьшаться, и я уже мог немного разговаривать с двумя моими спасительницами — молодыми женщинами, умевшими ухаживать так нежно. Одна из них сказала, что сила дерева, к которому привязана моя рука, будет постепенно передаваться моим костям и рука скоро снова срастется. Это показалось странным, но я поверил, и мне стало легче. Они постоянно меняли повязку на груди, на которую накладывали какую-то пахучую мазь. Так же поступали и с плечом и велели не двигаться, почему я и шевелился лишь в той мере, в какой этого требовали естественные надобности. Мне было ужасно стыдно, но даже в этом я испытывал потребность в их помощи, и каждый раз закрывал глаза совершенно униженный. Но их доброта постепенно превращала мое чувство стыда в благодарность.
Прошло немало дней прежде, чем я смог выйти на солнышко. Прогулки помогли моему выздоровлению, и скоро рука приняла обычные цвет и размер. Я верил, что спасен и горячо благодарил Бога, поднимая глаза к небесам, опять же как учил меня Ненниус. В эти моменты мне становилось так хорошо, что чистые слезы катились по щекам. И мои отношения с Творцом освобождали меня от одиночества.
Однажды меня снова навестила принцесса Гвинет. Это было большой неожиданностью, поскольку весь двор уже давно вернулся в Кайр Гвент, ведь и турнир, и пиры по его поводу давно закончились. Я как раз гулял, и ко мне подошли две девушки, предупредившие, что меня хочет видеть принцесса. Я вошел в парк неподалеку от дома, куда меня потом перенесли из палатки, и сразу увидел ее в светло-розовом дымчатом платье с тяжелым золотым поясом. Длинные волосы были распущены. И я вдруг понял, что она оделась так специально для меня. Правда, я сразу же заставил себя забыть грезы: реальность уже достаточно вышибала меня из седла.
— А у нас есть вести от Ненниуса, Энгус, — сказала она. — Он в порядке и просит, чтобы мы приняли тебя со всем подобающим уважением.
Девушка посмотрела на меня своими огромными, желтыми, как у ястреба, глазами, в которых светилось уважение и, как мне померещилось, обожание. И вот, глядя на эту прекрасную и соблазнительную женщину, которая ничуть не скрывала своего интереса ко мне, я уже вообразил себе, что нахожусь в раю, в том самом христианском раю, о котором так много говорят, в месте, наполненном миром и красотой, где мы чувствуем себя любимыми всеми и равными всем. Но от этих мечтаний меня вновь отвлек вдруг прозвучавший вопрос:
— Ты помнишь, Энгус, что собирался побольше рассказать мне о днях, проведенных тобой с Ненниусом?
Я немедленно согласился удовлетворить ее любопытство и рассказал, как попал к Ненниусу, как жил у него, какие были в обители монахи и как я с ними подружился. Я старался продлить наше свидание, вспоминая все больше и больше подробностей и порой даже немного подвирая (надеюсь, что старый аббат не слышал меня!), — словом, болтал все, чтобы поразить ее воображение и поддержать интерес к моей персоне.
Потом она попросила рассказать о моей матери и Морском Волке, и вообще о скоттах. Тут я тоже пустился в долгий рассказ, особенно напирая на христианскую веру матери и избегая преувеличений, когда говорил о битвах отца. Но она простилась со мной, как только стемнело, и оставила в одиночестве грезить с широко раскрытыми глазами. Образ ее стоял теперь уже не только перед моим взором, но и в сознании, ибо он не улетучился даже тогда, когда ночь своим покрывалом смежила мне веки. И самое прекрасное, что в этом моем сне я был уже совершенно здоровым и демонстрировал принцессе всю свою ловкость в военных упражнениях. Одного за одним я победил семерых воинов, и у всех, как ни странно, было лицо Идвала.
Как и обещала, Гвинет осталась в городе еще на какое-то время и пригласила меня на праздник, который устраивался на следующую ночь после встречи со мной. Я был по-настоящему счастлив, сидя рядом с принцессой и думая, что разрыв между грезами и явью сокращается. Со мной все обращались чрезвычайно предупредительно и ласково, так как рука моя все еще была в лубке и неподвижна. Но при этом все с некоторым удивлением и даже страхом замечали, что я сижу рядом с принцессой. Я же, несмотря на эль и ее голос, всячески меня поощрявший, пытался держаться скромно и сумрачно, потому что уже и без того достаточно натерпелся унижений, а об инциденте с Идвалом вообще не хотел упоминать. Я предпочитал говорить совершенно о других вещах, и разговор шел так гладко, словно я вел беседу с человеком, которого знаю давным-давно. Принцесса, казалось, все понимала, ее взгляды на многие вопросы совпадали с моими, и это несколько раз заставило нас посмотреть друг другу в глаза чуть пристальней, чем положено и чем я мог позволить себе еще день назад. Той ночью нам обоим стало ясно, что между нами существует не просто симпатия, но нечто большее. Я был счастлив этим еще и потому, что мои качества, наконец-то, оценили и познания востребовали.