Я становился все сильнее. От тяжкого физического труда мускулы мои наливались силой с каждым днем и наконец стали почти такими же твердыми, как скалы, которые я дробил. Я покорял горы, бросавшие мне вызов, и гордился этим. Я благодарил Бога за такое испытание. Стволы деревьев летали под моим топором, как перышки, и мне было хорошо. В душе у меня царил мир.
Однажды, еще в начале зимы, меня вдруг расковали и повели охотиться в лес в компании нескольких воинов. В поселении собирались устроить пир, на который пригласили и окрестные племена. Впереди шли старый Бран ап Рис, Оуен Льюндегвир, первый силач поселка, затем Сьюнид, Чвидил и Маурих, военный вождь и союзник Идвала. В лесу мы провели несколько дней и успешно забили немало дичи. Охотники гордились добычей — она обеспечивала изобилие на пиру через несколько дней. Счастливые и беспечные, воины вдруг превратились в детей и забыли, что в лесу всегда надо быть начеку. И вот, когда мы шли густыми зарослями, я увидел, как впереди деревья двигаются, будто пытаются выпустить кого-то наружу, и в тот же миг ветви распахнулись прямо перед нами, и оттуда выскочили четыре здоровых кабана. Оуен бросился на первого, а остальные стали бороться с тремя оставшимися. Но вот один вепрь глубоко вонзил клыки в воина, пытавшегося достать его копьем, и тот рухнул, воя от боли и отчаяния. Другой вепрь в этот момент набросился на Мауриха, вцепился ему в шею и так тряхнул, будто в зубах у него был не человек, а тряпка. Раненые вепри все же решили убраться обратно в лес, испуганные и раздраженные сильнее людей, но, уже убегая, самый мощный из них обернулся и успел впиться в ногу Брана. Не думая о своих действиях ни секунды, я вырвал копье из рук одного из воинов и ринулся на зверя. Все остановились словно в каком-то оцепенении, я же вонзил копье в бок чудовища, но вепрь был огромен. Он развернулся, перекусил древко и в ярости бросился на меня. Как полагается в таких случаях, я упал на землю, чтобы снизу вонзить ему в горло охотничий нож, единственное оружие, которое мне как рабу оставили в лесу. Когда зверь оказался надо мной, я изо всех сил полоснул ему по горлу. Туша его оказалась непомерно тяжелой; она корчилась и дергалась надо мной, заливая меня горячей кровью. Я же продолжал ворочать ножом в жирном горле, при этом стараясь избежать острых клыков, которые судорожно искали моего тела. И если бы два подскочивших воина, одним из которых был Оуен, не вонзили мечи меж ребер вепря, он, несомненно, еще успел бы пропороть мне шею. Все произошло очень быстро, и вот уже огромная туша захрипела и рухнула всем своим весом на меня. Только после этого охотники оттащили вепря в сторону и, к моему удивлению, Оуен вдруг протянул мне руку, помогая встать. Пораженный, я глянул ему прямо в глаза, и в этих глазах увидел откровенное восхищение. Я кивком поблагодарил Оуена, ибо все еще не считал, что настала пора заговорить.
Помимо Брана, вепри ранили еще нескольких человек. Один из них буквально визжал от боли, а Маурих скончался. У Брана нога оказалась повреждена до кости, и такая рана, конечно, быстро должна была загноиться. Мы помогли ему взобраться на лошадь и немедленно направились в поселок, прихватив с собой других раненых и труп Мауриха. Однако старик не мог выдержать скачки с такой раной, и мы вынуждены были остановиться. Видя, что Бран может вообще потерять ногу, а также вдохновленный тем дружеским участием, которое проявил ко мне Оуен, я решился заговорить.
— Нужно наложить на рану мазь, — сказал я.
Глаза Оуена вспыхнули огнем, и его восхищение мною внезапно превратилось в безудержный гнев.
— Так может, ты приготовишь эту спасительную мазь, норманн? — прошипел он, потрясенный тем, что я, оказывается, могу говорить.