Ее рука в сравнении выглядела изящной – более легкой, мягкой, миниатюрной.
Его рука лежала рядом с ее. Она не возражала против этого зрелища. Оно завораживало ее, отвлекало.
Она почувствовала, как другая его рука скользнула в ее волосы на затылке, внутрь беспорядочного пучка, пальцы раздвинули кудри и широкой ладонью обхватили затылок. Салем глубоко вздохнула, когда он потянул ее за пряди, запрокидывая голову назад и заставляя ее выгнуть позвоночник, чтобы приспособиться к растяжению.
Ее угол зрения изменился, и она моргнула, когда его лицо приблизилось. У нее перехватило дыхание, когда она увидела его так близко, настолько, что смогла разглядеть легкую тень на его челюсти и тот же самый завиток татуировки, выглядывающий из-под темного воротника. Его волосы упали вперед, когда он наклонился, и их взгляды встретились.
— Черт, — выругался он, и она согласилась.
Что бы это ни было, оно напоминало электрический разряд. Она чувствовала это, и, очевидно, он тоже.
Она чувствовала себя так, словно через нее пропускают ток, ее тело напевало незнакомую ей вибрирующую мелодию, ощущения пробегали по ее коже, оставляя после себя мурашки и гусиную кожу. Ее грудь, прижатая к стене, казалась тяжелой.
Это что, элементарная биология? Химия тела? Его феромоны каким-то образом вызывают ответную реакцию в ее мозгу и наоборот?
От него пахло красками и петрикором5 – она чувствовала, как это пьянящее сочетание наполняет ее с каждым вдохом, и она глубоко вдыхала его, позволяя ему проникать в легкие, просачиваться в кровь, овладевать всем ее телом.
В старших классах у нее был опыт общения с мальчиком, несколько поцелуев, но ничего такого, что могло бы вызвать поэзию в ее мыслях и такие реакции в теле. И она даже не прикоснулась к Казу. Это он прикасался к ней, прижимая ее к себе и к стене, и она чувствовала себя оголенным проводом, упавшим в море.
Остатки паники, которую она испытывала, всё еще просачивались по краям ее сознания, и стены всё еще давили на нее. Но он был больше их, занимал больше места и внимания, и пока она концентрировалась на нем, чувствовала его запах, видела его – дышать было легче.
Его серые, как кремень, глаза блуждали по ее лицу, и это было странно – она была зажата между ним и камнем, запрокинув голову, и смотрела на него почти вверх ногами.
Он наклонился вперед.
— В следующий раз, когда ты запаникуешь, — прошептал он ей в затылок, его теплое дыхание пахло мятой и кофе, — я хочу это увидеть.
Салем моргнула, смущенная такой близостью, не зная, как реагировать на его слова. Он был другим, когда они были вдвоем. Он казался более неуравновешенным, как отзывались о нем другие. На занятиях, когда он препирался и спорил с ней, это было похоже на шоу, на танец, который они исполняли для зрителей. Наедине всё было иначе. Более реальным. Именно поэтому она не знала, что отвечать, когда он говорил такие странные вещи.
— Я не паниковала, — вырвалось у нее, и даже она сама в это не поверила. Она была в панике, и он стал свидетелем этого, и она сомневалась, что он был настолько джентльменом, что не напомнить об этом. К счастью, в ее голосе не было прежнего испуга. Она постаралась придать своему лицу невозмутимое выражение, которого все от нее ожидали.
— А я не хочу тебя поцеловать, — прямо заявил он. — И то, и другое неправда.
Салем снова моргнула, сбитая с толку его заявлением.
— Почему ты меня не поцелуешь?
Он долго молчал.
— Между нами ничего не может быть.
Это смутило ее еще больше. Она попыталась повернуться, чтобы посмотреть на него как следует, но он без усилий остановил ее движение.
Салем подняла взгляд, когда он потянул за выбившийся из прически локон, в его глазах появилось что-то тяжелое, зрачки расширились. Он снял с нее очки, о которых она забыла.
— Не двигайся, — сказал он, впервые обращаясь к ней.
Она подчинилась, как и тогда, сама не зная почему, и он достал что-то из кармана.
Карандаш.
Тот самый карандаш, которым он угрожал кому-то физической расправой.
Она сглотнула, когда он провел кончиком карандаша по одному локону, медленно обводя его форму, полностью сосредоточившись на своих действиях, а затем приложил кончик к внешнему уголку ее брови, слишком близко к глазам.
Она, не моргая, смотрела на его сосредоточенное выражение лица, пока он проводил им по ее бровям, векам, носу, приоткрытым губам, вниз по подбородку, по изгибу шеи, к краю рубашки.
Ее сердце гулко билось прямо там, всего в нескольких дюймах от его карандаша.
Из-за опасности или желания – она не знала. Он был таинственным, его мотивы были неясными, его реакции – неопределенными. Насколько она знала, он мог быть непосредственно причастен к некоторым смертям или что-то знать о них; он мог убивать людей ради особого оттенка пунцовой краски; или он мог быть непричастен ни к чему из этого. И по какой-то причине ее извращенный мозг находил его тайну еще более привлекательной, словно мотылька, летящего на пламя, ее тянуло к его тьме, и она чувствовала, как она зовет.
Она вспомнила, что пошла за ним, потому что хотела поговорить, но, стоя здесь, после неожиданного приступа паники и еще более неожиданного возвращения к реальности, когда его пристальное внимание подействовало на нее как наркотик, пока он изучал ее лицо, словно запечатлевая ее в памяти, слова застряли у нее в горле.
Она открыла рот, закрыла его, снова открыла и снова закрыла.
— Я просил тебя не двигаться, — произнес он ироничным тоном. — Ты можешь говорить.
Как по-рыцарски с его стороны.
Салем облизала губы, чтобы увлажнить их, и почувствовала вкус медового бальзама для губ, которым она пользовалась.
— Что значит, между нами ничего не может быть?
Уголок его красивых губ дернулся.
— Ты хочешь, чтобы что-то было?
— Нет, — ответила она ему.
Его улыбка превратилась в ухмылку, которую она ненавидела.
— Тогда не забивай этим свою хорошенькую голову.
— Как насчет мертвой девушки на пляже?
— А что с ней?
— Ты ее знал?
Его взгляд скользнул по ее коже, он стер то, что только что нарисовал, и снова провел кончиком карандаша по ее челюсти.
— Да.
— Ты знаешь, как она умерла?
Пожатие плечами.