Салем смотрела на него, мысленно взвешивая слова и размышляя, стоит ли их произносить.
— Они заставили ее сделать это?
Он замер.
Карандаш, его рука, всё его тело – всё замерло.
Острие карандаша прямо напротив ее века.
Их глаза встретились впервые с тех пор, как он начал рисовать, и легкость на его лице сменилась чем-то суровым, чем-то напряженным. Переключатель щелкнул, и эта его версия, –темный принц подземного мира, как она себе представляла, как она его окрестила, была в равной степени ужасающей и захватывающей.
— Кто?
Салем молчала, надеясь, что ее обычная техника выжидания сработает с ним, хотя в прошлом этого не произошло, и он не заподозрит ее в блефе и не скажет, что она ничего не знает. Она терпеливо ждала, внимательно наблюдая за его реакцией и микровыражениями, но он ничем не выдал себя, не выдал ничего, кроме молчаливой напряженности.
Секунды превращались в минуты, ни один из них не нарушал молчания и не отводил взгляда. Салем поняла, что он не поддастся на ее обычные методы. Он был другим, об этом говорили его реакции, и ей придется прибегнуть к другим методам, чтобы получить информацию.
Она прижалась к нему, сократив крошечное расстояние между ними, и посмотрела на него из-под ресниц так, как ей казалось сексуальным, не обращая внимания на ее затекшую от долгого пребывания в наклонном положении шею.
— Скажи мне, — прошептала она, стараясь, чтобы это прозвучало сексуально, как в кино. Это была чистая наука – более низкий тембр, более хриплая фактура, легкое придыхание – всё вместе это создавало соблазнительную комбинацию.
Уголок его рта дернулся.
— Мило. — Он постучал карандашом по ее носу, а затем провел им по шее, на этот раз не останавливаясь у края рубашки, а минуя его, обвел изгиб правой груди, и она остро ощутила, когда кончик карандаша приблизился к соску, который сжался и выступил вперед, как маяк, зовущий корабль домой.
Он остановился прямо там, где начиналась ареола, и наклонился ближе, чтобы прошептать ей на ухо, вливая этот голос прямо в вены, как дозу ее любимого наркотика, превращая в начинающую наркоманку.
— Я гораздо больше искушен в сексе, чем ты, маленькая гадюка. Будь осторожна, играя со мной.
Что-то завибрировало у нее на бедре, и она облегченно задышала, не осознавая, когда начала так глубоко дышать или закрыла глаза.
Вибрация повторилась, и она распахнула глаза, чтобы увидеть, как он достает свой телефон, их глаза на мгновение встретились, прежде чем он перевел взгляд на сообщение, которое пришло.
Он сжал челюсти и провел рукой по своим длинным волосам, откидывая их назад.
— Послушай меня, и слушай внимательно, — серьезно сказал он ей. — Если ты знаешь, что для тебя хорошо, не ходи за мной снова. Это уже твой второй раз.
А затем, не сказав больше ни слова, он отодвинулся, распахнул дверь и вывел ее наружу, закрыв за собой, после чего оставил ее стоять там и гадать, что, черт возьми, произошло за последние несколько минут.
ГЛАВА 11
Это бесчеловечное место превращает людей в монстров.
— Стивен Кинг, «Сияние»
КАЗ
— Я же просил тебя не связываться со мной так.
Каз вышел на поляну перед старым заброшенным зданием, чувствуя ярость, которая копилась в нем на протяжении всей прогулки по лесу. Гнев был одной из тех вещей, которые он старался контролировать на протяжении многих лет. Когда-то, в другой жизни, он не раз попадал в неприятности. Единственное, что, казалось, помогло взять гнев под контроль, – это два совершенно разных вида искусства: одно, где он оставался неподвижен и работал на холсте, и другое, где он постоянно находился в движении и смешивал боевые приемы. Он регулярно тренировался в одном из спортивных залов города, радуясь возможности продолжать занятия и выплескивать куда-то свою агрессию, чтобы оставаться сосредоточенным на цели.
Туман, который начал просачиваться в лес с самого утра, полностью покрыл землю густым белым облаком, и влага просочилась ему в штаны. Заброшенное здание когда-то было чем-то вроде места отправления культа. Он наткнулся на него два года назад, совершенно в стороне от проторенной тропы и так глубоко в лесу, что любопытные студенты, естественно, держались подальше из-за местных легенд, скорее всего, выдуманных. Больше сюда никто не приходил.
Это было идеальное место для тайных встреч или чего-то гнусного. За весь год обучения в Мортимере он не видел здесь ни души.
Мортимер. Чертов Мортимер. Он ненавидел это место всеми фибрами. Но каждый день ему приходилось делать вид, что всё наоборот, и это еще больше действовало ему на нервы, только усиливая кипящий в нем гнев.
Направляясь к центру поляны, он испытывал раздражение. Раздражение тем, что его оторвали от одного из самых волнующих моментов в его жизни, которого он никак не ожидал – ни ее паники, ни реакции на его прикосновения. Когда он увидел, как она дрожит, прислонившись к двери, ему захотелось развернуть ее к себе и увидеть эмоции в ее глазах, увидеть в них что-то еще, кроме презрения и отстраненности, той атмосферы неприкасаемости, которую укутывала ее, как плащ, угрожая заморозить любого, кто подойдет слишком близко.
Он пытался этого не делать. Очень, очень, черт возьми, старался. Но она дрожала, прислонившись к двери, всхлипывала так, как он от нее не ожидал, сбросив свою внешнюю оболочку, чтобы показать ему потрясающее нутро.
Это подействовало на него как доза психоделика, ударив в голову, сердце и член. Никогда еще он не был таким твердым, как у ее спины, когда она успокаивалась, и никогда не испытывал такого душевного подъема, как с ней.
Это было опьяняюще.
Она была опьяняющей.
И все, что он хотел сделать, – запечатлеть это: ее ужас, ее преображение, ее выход за границы.
Так что да, он был раздражен.
А еще он был раздражен тем, что ему не дали выяснить что именно, черт возьми, она знала, что и кого она имела в виду, говоря «они», когда допрашивала его. Какая-то его часть хотела спросить ее об этом, но он знал, что, начав этот разговор, откроет ящик Пандоры, к которому никто не был готов, и меньше всего она.
Так что да, его раздражал человек на поляне и жизнь, в целом.
Эрик спрыгнул с алтаря, где он сидел в напряжении, и закурил, судя по окуркам на земле, уже третью сигарету.
На резкие слова Каза он бросил третью и поднял руки в невинном жесте.