Медленно шаги стихли. Послышался звук открывающейся и закрывающейся двери, снова сработали замки.
Наступила тишина.
Прошло несколько мгновений.
До нее дошло, что они не могут уйти, не открыв главную дверь и не разблокировав замки, и, возможно, снова отправив уведомление Мерлину. Нужно было дождаться, пока кто-нибудь придет, уборщики или сам Мерлин, и только потом уходить.
Тишина стала слишком громкой.
Она слишком остро ощущала размеры Каза, его близость, его непредсказуемость.
Она застряла на ночь с незнакомым мужчиной, который мог быть протеже монстра, который на ее глазах угрожал изувечить кого-то карандашом, который легко мог чуть сильнее надавить на ее лицо, задушить и сделать очередной статистикой.
Ее заперли на ночь с Казом Ван-дер-Ваалом.
ГЛАВА 20
— Вся моя жизнь — это темная комната.
Одна. Большая. Темная. Комната.
— Битлджус7
САЛЕМ
Тишина в лекционном зале была тягостной.
Как и полная, абсолютная темнота.
Она еще больше усиливала легкий звук его дыхания над ее головой, ощущение его большого, мускулистого тела за ее спиной, аромат, окутывающий ее чувства.
Всё это вместе взятое проникало в ее голову, соединялось с уже имеющимися там эмоциями и вопросами, смешивалось с тревогой, предвкушением и всеобъемлющей реакцией ее крови на его близость.
Она знала, что это была чистая химия, и ничего больше. По какой-то безумной причине ее молекулярные структуры реагировали на его молекулы, ее феромоны – на его феромоны, ее сердцебиение – на его сердцебиение.
Одна его рука по-прежнему закрывала ей рот, а другая легла на изгиб бедра, прямо между талией и тазом. Прикосновение было горячим, собственническим, властным, словно он имел все права на свете так держать ее за бедро.
Салем почувствовала, как ее глаза закрываются сами по себе, как тепло его ладони просачивается под ткань водолазки и проникает прямо в ее плоть, растапливая кожу, застывшую на долгие годы.
Она почувствовала, как его нос уткнулся ей в макушку, а затем остановился.
Рука, освободившая ее рот, потянулась к шапочке и сорвала ее одним плавным движением, отчего волосы рассыпались по спине. Она инстинктивно подняла руки, чтобы дотронуться до него, но его рука метнулась вперед, сжала оба запястья и опустила так, что его руки полностью обхватили ее, как бы обнимая со спины.
Она открыла рот, чтобы заговорить, но поняла, что водолазка всё еще натянута на рот, заглушая ее.
По сути, она снова была не в состоянии двигаться, когда он стоял у нее за спиной, и на этот раз не могла говорить.
Он снова глубоко вдохнул аромат ее волос, и она почувствовала, как в его груди раздался рык – вибрация передалась спине, переходя на грудь, заставляя соски возбуждаться и ныть.
Она издала звук, приглушенный тканью, и почувствовала, как его дыхание опустилось ниже и остановилось прямо у изгиба ее шеи и плеча. Он потерся носом о ткань, как огромный рычащий зверь, держащий свою добычу за шею и ласкающий ее, прежде чем открыть пасть и съесть целиком.
Она не должна была так возбуждаться от одной мысли о том, что он поглотит ее, что она станет единственным объектом его внимания, единственным обладателем его страсти, единственной колыбелью для его одержимости.
Что-то внутри нее хотело этого с яростью, удивляющей ее саму.
Ярость, которая не заботилась и не хотела думать о том, кем он был и кем мог быть.
— Сейчас это было бы так легко, не так ли? — прошептал он ей на ухо, касаясь губами раковины, отчего по ее телу пробежали мурашки. — Так просто прижать тебя к его столу и оттрахать до потери пульса.
В ее сознании возник яркий образ – ее опрокидывают на стол, ее леггинсы спущены ровно настолько, чтобы дать ему доступ, он держит ее руки за спиной, а его бедра вколачиваются в нее, двигая ее по дереву, заставляя ее глаза закатиться, напряжение, которое нарастало между ними, взрывается, поглощая в темноте, которая окружала их, была внутри них, между ними.
Ее грудь вздымалась от воображаемых ощущений, ткань натянулась, став еще более тугой, чем прежде, трусики становились всё более влажными с каждым вдохом, возбуждая ее до такой степени, какой она никогда не испытывала ни с кем другим.
— И ты позволишь мне… — прошептал его голос, тот самый голос, который заманил ее в море и заставил задохнуться в дыму, звучал ниже, раскатистее, как-то еще более возбуждающе для ее мозга. — Ведь так?
Да, она бы позволила. К черту последствия, в данный момент ей было все равно, были ли его руки в крови или краске.
— Посмотри на меня, — приказал он, и она повернула голову, внезапно обнаружив его лицо прямо перед собой, так близко, что их носы соприкасались, и его дыхание обдало ее, кофе и мята смешались с его собственным запахом краски и петрикора, и это сочетание было настолько соблазнительным, что она задыхалась от желания поглотить его.
— Черт.
Его глаза, эти ртутные, мерцающие глаза, блестели, как у дикого зверя, в слабом лунном свете, проникающем в зал из окон, в его правом ухе поблескивал пирсинг.
Их взгляды встретились в почти полной темноте.
Ее трусики были испорчены.
Он притянул ее ближе, прижимаясь всей спиной, и в нее уперлось твердое доказательство его возбуждения, огромное, – больше, чем она когда-либо видела, – его член, как стальной стержень, упирался в ее поясницу, тяжелый, горячий и пульсирующий.
А потом он приблизился, и накрыл ее губы, оставив между ними ткань свитера.
Ее глаза закрылись, а шея дернулась, желая, чтобы одежда опустилась, чтобы она могла почувствовать его губы, обнаженные и желанные.
Он остался на месте.
Она попыталась освободить руки. Его хватка усилилась, не отпуская.
Она попыталась отстраниться и повернуться. Рука на ее бедре удержала ее на месте.
Она посмотрела на него, запрокинув голову, разозленная тем, что он отказывает ей.
Ухмылка, которую она ненавидела – та, что кривила только один уголок его рта, – появилась на его лице, подстегнув ее гнев. Она издала еще больше звуков, борясь с ним, но ничего не изменилось, кроме оскорбительной ухмылки – она стала еще шире.