Прежде чем она успела подумать о чем-то другом, его лицо снова появилось в ее личном пространстве, и он сделал то, чего она не могла предвидеть, заставив застыть от удивления.
Он зажал зубами ворот ее водолазки и дюйм за дюймом, секунда за секундой, удар сердца за ударом сердца, стянул его вниз.
Медленно.
Мучительно.
Сводя с ума.
Его нижняя губа задевала ее губы, когда он продолжал свой путь, его полуприкрытые глаза смотрели на нее, посылая легкие волны ощущений от ее рта к киске, заставляя ее пульсировать от пустоты, которую хотелось заполнить. Его зубы не отпускали ткань, губы скользили по губам, спускаясь всё ниже, пока он не наклонился, и свитер полностью не исчез с ее лица, плотно прильнув к шее, теплый от прикосновения его рта.
Это был самый чувственный опыт в ее жизни.
— Ты хотела что-то сказать? — спросил он, имея в виду звуки, которые она издавала до этого, и в его тоне слышалось одновременно легкое веселье и безумное возбуждение.
Салем попыталась вспомнить, что именно она хотела ему сказать, но провода в ее мозгу перегорели, в ее системе произошло короткое замыкание в результате того странного полупоцелуя, после которого ее губы покалывало, желая большего, желая всего.
Ее губы приоткрылись, и, прежде чем она смогла остановиться, она прижалась к его губам.
Блаженство.
Вот что почувствовала она, вот что почувствовал он. Самое близкое слово, которое она могла подобрать для сравнения, которое было частью ее словарного запаса, но никогда не было частью жизни.
Беспокойство в ее организме, казалось, утихло само собой, эндорфины взяли верх, заставляя ее испытывать кайф, пока он овладевал ее ртом.
И именно это он и делал.
Он овладевал ею.
Он ласкал ее язык, наполняя ее своим ядом, который проникал под кожу и попадал в сосуды, донося его до сердца, заражая и его, пока не распространился по всему телу, подготавливая ее принадлежать ему.
Но яд никогда не был таким вкусным, как мята и кофе, которые она ощущала в его дыхании, как желание и порочность, которые она видела в его глазах, как грех и соблазн, которые она слышала в его голосе.
Она почувствовала, что стала его сосудом, вкушая плод его рта, покусывая, посасывая и привязывая себя к нему на вечность в его подземном мире.
Он издал еще один рычащий звук, и из ее горла вырвался ответный стон.
Она не осознавала, что он отпустил ее руки, пока они не обвились вокруг его шеи, чтобы держаться и не упасть, когда ее колени ослабели, и они продолжали поглощать друг друга, ее пальцы касались его волос, впервые ощущая пряди между пальцами, пока он сжимал ее волосы в кулак одной из своих рук.
Другой рукой, той, что лежала у нее на бедре, он провел по ее животу и обхватил одну из ее тяжелых грудей, сжав в своей крепкой хватке. Она почувствовала, как ее бедра двигаются сами по себе, трахая воздух, когда волна удовольствия стрелой пронзила ее насквозь. Его пальцы, – его татуированные, искусные пальцы, – кружили вокруг ее соска, не касаясь его, а проскальзывая над ним, дразня, мучая ее, и она издала звук, так похожий на мольбу, что сама удивилась.
Она почувствовала его ухмылку у себя на губах и сделала то, что хотела сделать уже очень, очень давно.
Она укусила его.
Его рука, вцепившаяся в ее волосы, откинула ее голову назад, и это властное движение разогрело ее кровь до безумия.
Она не закончила.
Она хотела большего.
Ей нужно было больше.
Она смотрела на него пылающими глазами, а он, как всегда, блуждал взглядом по ее лицу, изучая черты.
— Позволь мне нарисовать тебя.
Слова не сразу дошли до нее из-за шума крови в ушах. Она видела, как шевелятся его губы, но оцепенела от сексуальной неудовлетворенности, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, чтобы его слова проникли в ее сознание.
Его слова.
Всё остальное.
Всё.
Она внезапно отдернула руки и сделала несколько шагов от него, сердце бешено колотилось, пока она делала глубокие вдохи, чтобы успокоиться, ее тело окончательно избавилось от нахлынувшего на нее безумия, призрак его прикосновений бродил по ее коже.
Он скрестил руки на груди, и она не позволила себе опустить взгляд, продолжая смотреть на него. На него и его покрасневший, распухший рот.
Проклятье.
Она повернулась, чтобы увеличить расстояние между ними, подошла к большому письменному столу и облокотилась на него, спрятав лицо в ладонях.
Что она наделала?
Как она могла так поступить? Сразу после того, как нашла то, что нашла, в офисе Мерлина? С ним, из всех людей? Сразу после того, как выяснилось, что вполне вероятно, он мог работать с Мерлином? Но зачем ему было прятать ее, если он работал на Мерлина? Но тогда зачем Мерлину ручаться за него, если он не работал с ним в каком-то качестве?
Всё это не имело смысла.
— Посмотри на меня, — снова услышала она его приказ и проигнорировала, пытаясь упорядочить свои мысли. Да, какое-то время между ними существовало напряжение. Да, ее безумно влекло к нему, и сейчас она могла признать, что это было не просто физическое влечение. Ее привлекал его огонь, его загадочность и репутация, то, как он смотрел на нее диким, безумным взглядом, и то, как он поглощал ее, словно она была эликсиром, а он умирал. Она находила его, всего его, привлекательным.
За исключением, может быть, ухмылки, или того, как он ее провоцировал, или того, как он подпитывал их соперничество.
Она находила его привлекательным и хотела, чтобы то, что произошло, повторилось.
А для этого ей нужно было кое-что знать.
Им давно нужно было поговорить, и они не могли избежать этого, оказавшись в ловушке.
Приняв решение, она опустила руки и подняла голову, обнаружив, что он стоит у окна и смотрит на улицу.
Черт, он был притягателен.
Женское восхищение в ней усилилось, когда она увидела его фигуру в слабом лунном свете. Его силуэт заполнял раму, свет загораживали массивные плечи, которые сужались к талии, всё было пропорционально, словно художник изобразил его суровым, мужественным и совершенным.
Она встряхнулась.
Сосредоточься.
— Почему твой студенческий билет отличается от обычного? — она задала вопрос, от которого зависело, как пройдет этот разговор. Если ответ ее не удовлетворит, она намерена покончить с ним.