Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом.
— Я хочу тебя. — Она признала правду, которую слишком долго отрицала.
— Черт! — На этот раз он застонал, прислонившись лбом к ее лбу. — Ты меня прикончишь.
Салем завороженно следила за выражениями, мелькавшими на его лице – хмурым взглядом, который можно было принять за гнев, но она знала, что это желание, сжатой челюстью, что можно было принять за ярость, но она знала, что это контроль, дикостью в его глазах, которую можно было принять за безумие, но это была потребность. Потребность в ней.
Он смотрел на нее долгую секунду.
— Я хочу две вещи.
Салем выжидающе смотрела на него.
— Я хочу нарисовать тебя, — повторил он то, что сказал ей после их первого настоящего поцелуя. Салем не знала, что это значит, но ей было любопытно посмотреть, как он работает, и увидеть его рисунки.
Она кивнула.
— Хорошо.
В его глазах сверкнул триумф, в них появилось почти безумное выражение, когда он прижался к ее губам глубоким поцелуем, от чего у нее поджались пальцы на ногах.
Салем облизнула губы.
— А второе?
— Я хочу, чтобы ты показала мне, что на ней, — сказал он, кивнув в сторону доски.
Салем замерла.
Она не могла показать ему это. Это было ее расследование, ее заметки, ее теории – всё в одном месте. И она не знала, как он отреагирует на его глубину и как воспользуется этим.
Салем сглотнула.
— Я тебе не доверяю.
Он усмехнулся.
— А я не доверяю тебе. И что?
Это было самым важным. Доверие было первостепенным, ключевым, могущественным. Если она не могла доверить кому-то свой багаж, как она вообще могла делиться чем-то?
Салем отстранилась. Оргазм того не стоил. Она могла бы воспользоваться своей рукой позже и добиться того же результата.
— Значит, этим ты можешь поделиться только с доверенным лицом? — размышлял он вслух, делая свои выводы, причем правильные. — Покажи мне, и я заставлю твои ноги дрожать, — предложил он, двигая рукой так, что жар стрелой пронесся по ее спине.
— Нет. — Она решительно покачала головой. — Я могу кончить сама после того, как ты уйдешь.
— Я не уйду, — спокойно заявил он. — Пока ты не покажешь мне, что там.
Салем молчала, приготовившись к его агрессивным действиям. Но к чему она не была готова, так это к тому, что он внезапно отпустил ее и, сорвав с нее трусики, раздвинул ноги. Ее грудь тяжело вздымалась, когда он остановился, глядя ей в глаза, и она прикусила губу, раздвигая ноги еще шире. Он набросился на нее, как изголодавшийся зверь.
Бедра Салем напряглись, мышцы задрожали, когда он прижал ее к себе, его рот пробовал ее на вкус, а язык дразнил, проникал в нее и выходил обратно, ласкал клитор, снова и снова, пока она не задрожала, не закричала, не попыталась уклониться от него, но он прижал ее к себе, не позволяя ей отодвинуться.
Благодаря его пальцам, ее возбуждение уже достигло максимума, и она начала быстро, стремительно подниматься на вершину, ее груди вздымались, когда она обхватила их ладонями, теребя соски, чувствуя, как ее наслаждение связано с его очень, очень талантливым ртом. Он поднимал ее всё выше и выше, и внезапно, как раз в тот момент, когда она увидела звезды в глазах, он остановился.
Он, блядь, остановился.
Салем впервые услышала, как из ее горла вырвалось рычание, скорее животное, чем изысканное.
Она посмотрела на него – он стоял у нее между ног, его рот был мокрым от ее влаги, и от этого вида ее киска сжималась.
— Убирайся.
— Покажи мне… — Он поцеловал ее клитор, не обращая внимания на ее слова. — И я тебя уничтожу.
Она хотела быть разрушенной, быть опустошенной, быть абсолютно уничтоженной.
Она также хотела доверять ему, знать, что у нее есть такая возможность, что она может, и, что еще важнее, она хочет, и он не разрушит это доверие.
Когда она ничего не сказала, он снова принялся за нее.
Он опять довел ее до края, остановился и спросил о том же.
Снова, и снова, и снова, пока она не превратилась в такое стонущее, измученное месиво, что ей хотелось только одного – повернуться на бок и спрятаться от всего мира.
После четвертого раза она сбилась со счета.
После следующего – потеряла сознание.
***
Когда Салем пришла в себя, она чувствовала себя так, словно с нее содрали кожу, ее защитные стены были полностью разрушены, а эмоции были более уязвимыми, чем когда-либо. Она повернулась на бок на кровати, ее глаза горели, как от забытых в них контактных линз, так и от избытка чувств.
Она снова была одна.
Как всегда.
Одна и сама по себе.
Слезы текли по ее лицу, впитываясь в подушку. Горло сжалось, она захлебнулась рыданиями, не понимая, что происходит. Ничего не произошло. Ничего. Никто не умер, никто ее не оскорбил, не произошло ничего плохого. Поэтому она не знала, почему плачет. Она редко плакала, если вообще плакала.
Должно быть, дело было в гормонах, в чем же еще? За последние двадцать четыре часа ее гормональный фон сильно менялся. Наверное, дело в этом.
Но осознание этого не остановило ее дрожь, ощущение пустоты в животе и непрекращающихся слез.
Она в отчаянии уставилась в окно, позволяя тому, что бы то ни было, пройти, чтобы мозг и тело успокоились.
И вдруг она почувствовала движение позади себя.
Она повернулась на кровати, потрясенная, и увидела его, всё еще спящего в ее постели.
Он был рядом.
Она легонько коснулась его груди, чтобы убедиться, что он настоящий, и почувствовала под ладонью теплое тело.
Слезы продолжали течь по ее лицу, но на этот раз совсем по другой причине.
Он не ушел.
Он не оставил ее одну.
После всего, после того как она снова и снова отказывала ему, он всё еще был рядом.
С тех пор как спас ее в кабинете Мерлина, всю ночь и до утра, от лекционного зала до ее комнаты, он мог бросить ее и уйти, но он остался.
Он не оставил ее одну.
Эта мысль постоянно крутилась у нее в голове, и она сделала то, что давно хотела сделать. Она прижалась к нему, прильнув так, словно была создана для этого, его твердость и ее мягкость слились воедино и встали на свои места, как кусочки пазла.
Его руки совершенно естественно обняли ее во сне, и она выпустила застрявший в горле ком. Она запомнила каждую деталь, ощущение его рук, его прижатого к ней тела, которое просто поддерживало и дарило утешение, которого она, сама того не понимая, жаждала. Она была голодна, так голодна по этому, просто по чему-то такому простому. Люди так или иначе нуждались в других людях. Но самое главное – люди нуждались в привязанности: дети – в родительской, подростки – в дружеской, взрослые – в привязанности возлюбленных и семейной. У Салем никогда не было ничего из этого. Ее родители, несмотря на доброе сердце, никогда не понимали ее и не проявляли той привязанности, на которую, как она видела, они были способны по отношению к ее сестре. Сестра никогда не проявляла к ней особой привязанности, потому что Салем сама блокировала ее большую часть их жизни. Оглядываясь назад, она задавалась вопросом, в какой степени в этом была виновата сестра, а в какой – она сама, насколько разрушенные отношения с матерью были вызваны ее собственным бременем. Возможно, ей нужно было все переосмыслить. О друзьях не могло быть и речи, и у нее был всего один сексуальный партнер, просто чтобы доказать себе, что она не сломлена, что она может заниматься сексом, несмотря на тяготивший ее багаж, что она преодолела свои травмы. Не то чтобы это сработало. Весь опыт длился не более десяти минут и оставил ее такой же отстраненной, какой она была раньше. Тогда она решила, что в следующий раз переспит с партнером, которому сможет доверять больше, чтобы это было не так клинически и более эмоционально. Салем никогда не любила себя, так как же она могла ожидать этого от кого-то другого?