Они были по-настоящему могущественными. Потому что они были полностью скрыты от посторонних глаз. Они умели держаться в тени, управляли королями, вместо того, чтобы быть ими, они были правыми руками СМИ, политики, корпораций, искусства, криминальных авторитетов. Это были невидимые тени за их плечами, кукловоды всего мира и вершители судеб.
И они были единым целым.
Так гласили слухи.
Невозможно было оказаться в Мортимере и не услышать слухи, которые передавались тихим шепотом, а не громкой болтовней. Возможно, именно поэтому Салем так долго не слышала их.
Говорили, что никто не покидает Мортимер таким, каким пришел.
Салем не понимала, что это значит, пока не прошли три месяца ее первого семестра и она не осознала, как сильно она уже отличалась от той девушки, которой пришла сюда. Ведь та, прежняя Салем, никогда бы не спросила маму о том, о чем она только что спросила.
— Что ты имеешь в виду?
Легкий дискомфорт в голосе матери подсказал ей, что она на правильном пути. Ничто не вызывало у Селины Салазар такого дискомфорта, как намек на возможный скандал. Жаль, что судьба так часто преподносила ей именно это. За последние несколько месяцев ежедневного общения с матерью, она начала понимать ее так, как никогда раньше. Ее мать, прожившая бурную молодость, ценила совершенство и организованность во всем. Ее одержимость вежливостью, приличиями, манерами и внешним видом, которую Салем раньше с трудом переносила, теперь стала ей понятнее.
— Я имею в виду, — продолжила Салем, шагая к аудитории Мерлина с прижатым к уху телефоном. — Где вещи прабабушки?
На заднем фоне слышались звуки вечеринки, и она не удивилась, что мать спасается от одиночества, окружая себя людьми. Возможно, Салем не стоило звонить ей в середине дня, а сделать это утром, как обычно. Но эта мысль только что промелькнула в ее мозгу, и она не смогла сдержаться.
— Мне нужно вспомнить, — рассеянно проговорила мать. — Это срочно?
— Нет, это может подождать.
— Тогда я позвоню тебе позже, дорогая.
И она повесила трубку.
Ее мать никогда не вешала трубку, не попрощавшись должным образом. На самом деле, как правильно приветствовать кого-то и прощаться, было частью занятий Салем и Оливии по этикету.
Салем остановилась посреди тропинки и долго смотрела на свой телефон. Когда она шла на последнее занятие в этот день и перед ее глазами возникло старое здание Мерлина, она вдруг вспомнила, как ее прабабушка – старая, морщинистая, строгая, но тонко чувствующая женщина – рассказывала ей о нем, когда она была маленькой. Ее бабушка была писательницей, и в эпоху, когда фотографии и видеозаписи были большой редкостью, она взяла на себя труд записывать воспоминания своими словами. Именно она сказала юной Салем, что всегда важно записывать свою версию событий, и привила ей эту привычку, даря ей новый дневник на каждый Новый год, пока не умерла, когда Салем было восемь лет. После этого Салем стала вести дневник самостоятельно, и это стало такой рутиной, что теперь она даже не задумывалась об этом.
Возможно, именно поэтому ей потребовалось время, чтобы вспомнить о них. О дневниках ее прабабушки. Не было сомнений, чтобы пожилая женщина записала, как она училась в Университете, – событие значимое, ведь она принадлежала к первому поколению женщин, получивших стипендию и встретивших любовь всей своей жизни именно в этом кампусе, и в итоге стала Салазар.
Судя по тому, что Салем помнила о ней, она должна была вести записи о своем пребывании здесь. И хотя она не знала, найдет ли в них что-то полезное, исследователь в ней все равно хотел найти хоть какую-то новую информацию, хоть какие-то новые закономерности, хоть что-то, что могло бы помочь ей выйти из того тупика, в котором она, похоже, оказалась.
Ощущение, что на нее смотрят, прервало ее размышления, заставив осознать, что множество пар глаз устремлены на нее, пока она стояла посреди дорожки.
Этот загадочный, невыносимый, приводящий в бешенство мужчина.
Это все его вина.
Она была в порядке. После того как он оставил ее и погрузился в себя, полностью исчезнув на два дня, она смирилась с этим и стабилизировала свое эмоциональное состояние. Было ли ей больно? Да. Было ли ощущение, что она никогда больше никому не откроется? Да. Хотелось ли ей запереться в своей комнате и не выходить оттуда целую неделю? Тоже да. Но жизнь устроена иначе. Это было не то, чтоб она внезапно осталась одна после того, как у нее всегда кто-то был, как это произошло с ее матерью.
Салем могла понять, почему ее мать страдает – она никогда не знала одиночества, никогда не была одна, без семьи, мужа, любимой дочери, круга друзей, а потом один за другим все они ушли, и осталась только Салем – дочь, которую она никогда не понимала и не пыталась сблизиться с ней, а теперь не могла избежать, потому что она была единственной, кто у нее остался.
У Салем не было такой проблемы. Она всегда была одинока. Она умела жить с этим одиночеством – оно было ее постоянным спутником. Все уходили, но оно оставалось. Оно было рядом с ней, когда ее окружали семья и друзья, и никуда не исчезло, когда их не стало. Когда она была моложе, она надеялась, что это пройдет. Но с годами эта надежда была изрезана острыми лезвиями заброшенности и игнорирования, оставлена на полу в одиночестве, чтобы медленно и мучительно истекать кровью, и ожила лишь ненадолго, когда Каз решил остаться с ней. Но от потери крови ее мозг погрузился в делириум, и именно в таком состоянии находилась ее надежда прямо перед тем, как умерла. И теперь она лежала, разлагаясь, где-то в могиле внутри нее.
И она смирилась с этим.
Она знала, что с ней все будет в порядке. Ей просто нужно было сосредоточиться на реальных смертях в реальном мире и забыть о той, что произошла внутри нее, как она делала всегда. Это помогало ей оставаться в здравом уме и обеспечивало выживание, а разве не в этом заключался весь смысл?
Так что исчезновение Каза, хотя и опустошило, но не уничтожило ее. И даже не удивило, если быть честной. И она не винила его. Любой был бы шокирован, увидев доску для расследования убийств, увидев тьму внутри нее, выставленную наружу. Она даже ожидала этого.
А вот чего она не ожидала, так это того, что отправится в «Би-би-си» на встречу с Адити и Мелиссой, чей брат, Натан, приехал в город, чтобы повидаться с ней. Она не ожидала, что он окажется милым и искренним, как, впрочем, и Мелисса. Очевидно, именно такими становятся дети из любящих, нормальных семей – Оливиями, Адити, Мелиссами и Натанами. Мир нуждается в них больше, чем в таких, как Салем, это точно. Их не хватало после того, как они уходили. У них были люди, готовые вывернуть мир наизнанку, чтобы выяснить, почему их не стало. Если бы вместо Оливии погибла Салем, она сомневалась, что кто-то из них пошел бы дальше поверхностного расследования. Ее отец точно не был бы настолько сломлен, чтобы пойти на самоубийство. Ее мать определенно расплакалась бы, а Оливия, возможно, потребовала бы ответов, но не более того.