– Неужели никто не имеет на него влияния? – спросила горестно Энн.
– Он навещает Луизу Спенсер в Уайт-Сэндз, – сказала Кэрри Слоун. – Может, она отговорит его размещать рекламу на заборе.
– Только не она, – пылко произнес Гилберт. – Я хорошо знаю Луизу Спенсер. Она не верит в движение «улучшателей», для нее ценность – только доллары и центы. И она, скорее, поддержит Джадсона, чем станет его отговаривать.
– Единственное, что остается, – это избрать делегацию, которая встретится с ним и объявит решительный протест, – сказала Джулия Белл. – Членами делегации должны быть девочки, с мальчиками он вряд ли поведет себя вежливо… Только меня не назначайте, я ни за что не пойду.
– Лучше послать одну Энн, – предложил Оливер Слоун. – Только она сможет отговорить Паркера, если это вообще возможно.
Энн запротестовала. Она была готова идти на переговоры, но не одна. Кто-то должен присоединиться – «для моральной поддержки». В результате отрядили Диану и Джейн ее сопровождать, и после этого «улучшатели» стали расходиться, жужжа, как потревоженные пчелы. Энн была так взволнованна, что не спала до утра, а когда задремала, ей приснилось, что попечители обнесли школьный двор забором, на котором нанесли краской объявление: «Принимайте фиолетовые таблетки – лучшее слабительное».
Делегация навестила Джадсона Паркера уже на следующий день. Энн красноречиво объяснила, насколько его проект противоречит интересам деревни. Джейн и Диана убедительно ей поддакивали, оказывая моральную поддержку. Джадсон был любезен, учтив, отпускал девушкам комплименты, которые были так же тяжеловесны, как букет из подсолнухов, сожалел, что не может пойти навстречу таким очаровательным особам… но бизнес есть бизнес, ничего личного. В такие трудные времена нельзя быть сентиментальным.
– Но вот что я могу сделать, – сказал он с лукавым блеском в светлых, выпученных глазах. – Я скажу агенту, что нужно использовать только красивые, сочные цвета – красные, желтые и остальные в таком же роде. Я предупредил, чтобы синюю краску ни в коем случае не брали.
Потерпев поражение, делегация в полном составе ретировалась, отзываясь о Джадсоне в совершенно непарламентских выражениях.
– Мы сделали что смогли, остальное в руках Божьих, – сказала Джейн, непроизвольно копируя манеру и интонацию миссис Линд.
– Может, мистеру Аллену удастся что-нибудь сделать? – размышляла вслух Диана.
Энн покачала головой:
– Нет смысла беспокоить мистера Аллена, особенно сейчас, когда болеет малыш. Джадсон ускользнет от него, как ускользнул от нас, хотя последнее время он исправно посещает церковь. Но это потому, что отец Луизы Спенсер – человек старого склада и очень щепетилен по части веры.
– Джадсон Паркер – единственный человек в Эйвонли, которому пришло в голову извлечь доход из сдачи в аренду забора, – с возмущением проговорила Джейн. – Даже Леви Булдер или Лоренцо Уайт, известные скупердяи, и те не опустились бы до такого. Они с уважением относятся к общественному мнению и не пойдут против него.
Когда тайное стало явным, жители поселка не одобрили этой сделки, но это ничего не изменило. Джадсон только посмеивался, бросив вызов общественному мнению, а «улучшателям» оставалось только примириться с мыслью, что лучшая часть ньюбриджской дороги будет изуродована рекламой фармацевтов. И вдруг на очередном заседании «Общества», когда председатель потребовал от делегации отчета о проведенных переговорах, Энн поднялась и спокойно объявила, что мистер Джадсон Паркер уполномочил ее сообщить членам «Общества», что он не собирается сдавать забор в аренду.
Джейн и Диана широко раскрыли глаза от изумления, не веря своим ушам. Согласно парламентскому этикету, строго соблюдавшемуся в «Обществе», любые проявления любопытства во время заседания не приветствовались. Но после его окончания Энн забросали вопросами, на что она ответила, что объяснений этому поступку у нее нет. Накануне вечером Джадсон Паркер нагнал ее на дороге и сообщил, что решил пойти навстречу «улучшателям», проявившим столь явное неприятие рекламы лекарств на его заборе. Это было все, что сказала Энн и что повторяла впоследствии, и это была чистая правда. Однако, когда Джейн Эндрюс по дороге домой призналась Оливеру Слоуну в своей уверенности, что за столь неожиданной и таинственной переменой в намерениях Джадсона Паркера стоит нечто большее чем то, что сообщила Энн, она тоже была права.
Прошлым вечером Энн навещала старую миссис Ирвинг, живущую у залива, и, возвращаясь домой, решила срезать дорогу. Сначала тропа шла через низинные прибрежные поля, потом – по буковой роще вблизи фермы Роберта Диксона, и дальше выходила к главной дороге над Озером Сверкающих Вод, называемым людьми, лишенными воображения, Прудом Барри. На перекрестке, где тропа соединялась с дорогой, стояли две коляски, в которых сидели и беседовали, ослабив вожжи, двое мужчин. Один из них был Джадсон Паркер, другой – Джерри Коркорен, житель Ньюбриджа, агент по сельскохозяйственному инвентарю и заметная фигура в местных политических кругах. Говоря о нем, миссис Линд саркастически замечала, что ни в чем порочащем уличить его не удавалось. Ходили слухи, что ни одна политическая интрига не обошлась без его участия, а так как сейчас Канада стояла на пороге новых всеобщих выборов, Джерри Коркорен был по уши занят, агитируя в округе за кандидата от своей партии. В тот момент, когда Энн выбиралась из-под нависших тяжелых ветвей бука, она услышала слова Коркорена: