– Так могла бы говорить мисс Элайза Эндрюс, но не мисс Лаванда, – уверенно произнесла Энн. – Нет ничего хуже пустоты. К тому же я не ухожу из вашей жизни. Существуют такие вещи как письма и каникулы. Дорогая, вы так бледны и выглядите усталой.
– О… хо… хо… хо, – усердно кричал Пол, стоя на каменной ограде. Не все его крики были мелодичны, но возвращались они переливом золотых и серебряных звуков, преображенные сказочными волшебниками за рекой.
– Я что-то от всего устала… даже от эха. А ведь оно все, что у меня осталось… Эхо утраченных надежд, мечтаний, радостей… Эхо прекрасное и насмешливое. Ох, Энн, это ужасно, что я говорю так при гостях. Я просто старею и не могу с этим смириться. К шестидесяти годам я стану невыносимой. А может, все, что мне надо, это выпить что-то успокоительное?
В этот момент появилась Шарлотта, которую никто не видел после ланча, и объявила, что на северо-востоке пастбища мистера Джона Кимбала все красно от ранней земляники. Не хочет ли мисс Ширли присоединиться к ней и собрать немного ягод.
– Ранняя земляника к чаю! – воскликнула мисс Лаванда. – Нет, не такая уж я старая, как думала… Не нужны мне никакие успокоительные. Девочки, когда вернетесь, будем пить чай под этим серебристым тополем. Я все приготовлю и принесу сливки домашнего изготовления.
Направившись на отдаленный край пастбища мистера Кимбала, Энн и Шарлотта Четвертая вышли на зеленую поляну, где воздух был мягкий, как бархат, ароматный, как фиалки, и золотистый, как янтарь.
– Как легко здесь дышится, – набрала полную грудь воздуха Энн. – Кажется, что вдыхаешь солнечный свет.
– Да, мэм, я чувствую то же самое, – подтвердила Шарлотта Четвертая, которая согласилась бы с Энн, даже если б та сказала, что чувствует себя как пеликан в пустыне. Каждый раз, когда Энн покидала Обитель Эха, Шарлотта Четвертая поднималась в свою маленькую комнату над кухней и, встав перед зеркалом, старалась говорить, выглядеть и двигаться, как Энн. Пока Шарлотта не могла похвастаться успехами, но помнила школьную заповедь, что практика творит чудеса, и верила, что со временем сможет научиться грациозному движению головой, лучистому взгляду и подражать невероятной походке, похожей на колыхание веток на ветру. У Энн это выглядело абсолютно естественно. Шарлотта восхищалась Энн. Не то чтобы она считала ее очень красивой. Несомненно, красивой была Диана – румяная, с черными кудрями, она более соответствовала вкусу Шарлотты, чем Энн с ее лунным очарованием, сияющими серыми глазами и нежно-розовым, вечно меняющим оттенок цветом щек.
– Я, скорее, предпочла бы быть такой, как вы, чем просто красивой, – простодушно сказала она Энн.
Энн рассмеялась, получив удовольствие от комплимента, хотя и несколько сомнительного. Она уже привыкла к противоречивой оценке своей внешности. Люди никак не могли прийти к единодушному мнению по этому поводу. Наслышавшиеся о ее красоте были при встрече разочарованы. А те, которым внушили, что она простушка, увидев Энн, не понимали, куда смотрели другие. Сама Энн никогда не верила, что имеет право считать себя красивой. Глядя в зеркало, она видела перед собой лишь бледное личико с семью веснушками на носу. Зеркало не могло отразить ускользающей, переменчивой игры чувств на лице и прелести больших глаз, в которых мечтательность легко сменялась лукавым озорством.
Если Энн нельзя было назвать красивой в строгом смысле слова, то она, несомненно, обладала неординарной внешностью и неуловимым обаянием, вызывавшим у людей ответное приятное чувство. «Когда-нибудь этот юный цветок раскроется во всей своей прелести», – думали они. А те, кто хорошо знал Энн, чувствовали, не отдавая себе в этом отчета, что ее особенная притягательность – в окружавшей ее ауре возможностей, перспективе дальнейшего развития. Казалось, она живет в атмосфере предчувствия.
Во время сбора ягод Шарлотта Четвертая поделилась с Энн своими опасениями относительно мисс Лаванды. Добросердечная маленькая служанка была искренне озабочена состоянием обожаемой хозяйки.
– Мисс Лаванда нездорова, мисс Ширли. Она не жалуется, но я-то знаю. Она сама на себя не похожа, мэм. С того самого дня, как вы пришли с Полом. Чувствую, она в тот вечер простудилась. После вас она дотемна гуляла по саду, набросив на себя только легкую шаль. А ведь тогда на дорожках лежал снег. Так и есть, тогда она и простудилась, мисс Ширли, мэм. С тех пор вид у нее всегда усталый и грустный. Похоже, ей все стало неинтересно. Теперь она не ждет неожиданных гостей, не готовит для них, ей наскучила эта игра. Только когда вы приходите, она немного оживает. И что самое плохое, мэм, – тут Шарлотта понизила голос, словно собиралась назвать какой-то исключительно редкий и ужасный симптом, – она теперь не сердится, когда я что-нибудь разбиваю. Вчера я разбила зелено-желтую вазу, стоявшую на книжном шкафу. Вазу из Англии привезла бабушка мисс Лаванды, и она ею ужасно дорожила. Я осторожно сметала с нее пыль, мисс Ширли, и тут вдруг она выскользнула из рук, схватить я ее не успела, ваза упала на пол и разлетелась на сорок миллионов кусочков. У меня аж дух зашелся, так я испугалась. Я не сомневалась, мисс Ширли, мэм, что от мисс Лаванды мне крепко достанется, и по мне лучше бы так и было. А она вошла, мельком на меня взглянула и сказала: «Ничего страшного, Шарлотта. Собери осколки и выброси». И больше ничего, мисс Ширли, мэм. «Собери осколки и выброси», словно это не бабушкина ваза, привезенная из Англии. Ох, она нездорова, и мне от этого очень тяжело. Ведь о ней некому и позаботиться, кроме меня.