— Я хочу знать.
Бабушка кивает её словам, но выглядит разочарованной. Она бы хотела закончить этот разговор.
— Я была не первой женщиной, рождённой от проклятой крови. Четвёртой. Первый язык, услышанный этими демонами, был персидский, — бабушка смотрит на свои пальцы и начинает перечислять, попутно загибая их. — Йеки, до, сэх, чехар.
-
в переводе с перс. яз: йеки-один; до-два; сэх-три; чехар-четыре; пандж-пять; шэш-шесть; пафт-семь; пашт-восемь; нах-девять.
-
Нахам смотрит на пальцы бабушки, та продолжает.
— Пандж, шэш, пафт, пашт, нах, — девятый палец загибается на её руке, и она переводит взгляд на внучку. — Я хотела дать тебе другое имя. Хотела закончить этот отвратительный подсчёт, чтобы ничего из этого тебя не касалось. Но не учла его силу. Женщины нашей крови не могут носить других имён. Даже если бы ты не умела говорить, не знала звука, спроси кто-то твоё имя, ты бы сказала Нахам.
— Почему? — этот вопрос вырывается сам собой, хотя сотни других крутятся в голове.
«От кого мы бежим? Что случилось с Паштам?»
— Я сбежала с Паштам и её старшим сыном от Вадаг. Вайю жадный, когда я пообещала жить на его земле и говорить с ним, когда бы он ни пришёл, он согласился на любые условия, — Чехарам усмехается. — Род Вадаг потерял свой фарн.
Нахам не может поверить. То, что сделала её бабушка, это не просто страшный грех. Она даже представить не может, что с Чехарам могут сотворить, если та попадёт в руки Вадаг.
— Как же ты… Как ты могла такое совершить? Бабушка, и ты после такого считаешь себя умной?
Чехарам смеётся.
— Многое что я делала… — Чехарам резко обрывается и оборачивается. Долгие три секунды вглядывается в лес, в сторону их поместья, и хватает Нахам за руку. — До города всего ничего, надо спешить. Возможно, там получится затеряться.
* * *
«Город шумный», — это первое, что приходит на ум девушке.
Люди, снующие в рваных тканях, что обматывают всё их тело, закрывая кисти, щиколотки и шеи. Прикрытые головы, спасающие то ли от холода, то ли от голодного взгляда дэвы. Ходят много и кучками, чтобы не отбиться и не затеряться навсегда. Эта картина выглядит слишком оживлённой, будто она и не таит в себе страх, привитый с рождения, — остаться одному.
Чехарам берёт внучку за руку и продирается сквозь главные улицы. Чем больше запахов они на себя подберут, тем лучше. После поместья, где скрыть запах фарна среди однотипной крови стоило немалых трудов, оказаться в центре, в букете снующих туда-сюда людей — дар божий. По крайней мере, Чехарам очень надеялась, что людей. Солнце село, и многие готовятся к новому дню: спешат на работу, отводят детей в школу, открывают магазинчики.
— Вначале нужно раздобыть принадлежность к какому-нибудь роду. У меня есть знакомая. Сейчас Вадаг самый большой среди пяти земель, так что лучше взять их, — рассказывает план Чехарам.
Нахам слушает бабушку вполуха, заворожённо смотря на яркие неоновые вывески, жителей, что проходят мимо, шум от голосов. Она никогда в жизни не видела такое количество людей в одном месте.
— Нам сюда, — бабушка заворачивает в переулок и открывает железную дверь под розовой вывеской с пауком.
Колокольчик на двери звенит, и девушка бьётся носом о затылок Чехарам.
— Что такое?
Нахам выглядывает поверх бабушки и видит сидящего Вайю-Вата в кресле. У его ног преклонила колени женщина, смотрящая в пол. Её всю трясло.
— Что-то ты припозднилась, моя мехр.
Чехарам смотрит на свою давнюю подругу, ища повреждения.
— Ничего я не сделал с твоей букашкой, — недовольно шипит мужчина и в одно движение встаёт. — Мне нравится твой буйный нрав, Чехарам. Но сбежать с моих земель? У меня из-под носа? Хочешь сказать, старость взяла не только твоё тело, но и твой разум, а?
— Она не уедет к ним, — голос Чехарам грозный: он переполнен ненавистью и яростью.
Нахам становится некомфортно. Ей хотелось уйти от этой злобы, страха и подавляющей силы, что исходит от Вайю-Вата. Теперь, зная кто он такой, для Нахам Вайю представляется ещё выше, ещё больше. Глаза его теперь кажутся бездушными, а их разный цвет больше не завораживает, только отталкивает. Эти глаза говорят, даже обещают, о боли.