«Он всё же пришёл», — эта мысль кажется такой абсурдной. Нахам в него совершенно не верила, но вот он тут.
— Кинулась нам в ноги в переулке. Просила о помощи. Как мы могли отказать?
Её «помощники» улыбаются и заискивают перед Ратом. Редко встретишь, чтобы дэвы стелились перед человеком, но в Нахам не осталось сил, чтобы удивляться. Бейбут кивает дэвам рядом с собой, и те окружают Нахам и её вынужденных спутников. Девушка напрягается, улавливая изменения в воздухе. Дэвы, что всё ещё держат её, этого почему-то не замечают, и теперь она сомневается, умны ли эти монстры вообще.
— Только к вам в ноги кинулась?
— Никого другого я в том месте не припомню.
Рат кивает на сказанные слова, и дэвы, что их окружили, накинулись на двух мужчин. Нахам не успела толком испугаться, как две головы уже валялись на земле, а её одежда окрасилась в ещё более глубокий красный оттенок. Скоро Нахам начнёт тошнить от красного.
— Идём.
Рат Бейбут говорит с ней впервые за двенадцать лет. Нахам повинуется его приказу и ступает тихо, не отрывая взгляд от спины отца.
— Где Чехарам?
Нахам не знает, что сказать. Кажется, ни её отец, ни Азад даже представления не имеют, кем являлась бабушка, кем являлись они сами. Если уж Нахам не суждено прожить эту жизнь хорошо, то пусть покой Чехарам больше не будет нарушен.
— Бабушки больше нет.
Голос девушки звучит достаточно жалко, чтобы в это можно было поверить. Нахам практически и не солгала. Вряд ли у неё получится увидеть бабушку вновь. На самом деле, она и не уверена, что встретит хоть ещё один закат.
— Те дэвы её сожрали?
Нахам так же тихо соглашается, радуясь, что за неё уже всё подумали. Плечи отца выглядят непоколебимыми после известий о том, что его матери больше нет. Это разбивает Нахам сердце. Бейбут не знает правды, он живёт в мире, где Чехарам вырастила его. Нахам же умрёт в мире, где Бейбуту на это совершено плевать.
— Ты должна была быть умнее, Нахам. Нет хуже греха, чем человеческая глупость.
Слова звучат бессмысленно и жестоко. Может, её отец так всю жизнь и прожил? Бессмысленно и жестоко.
— Азад тебя искал с самого Мехрегана.
Имя дяди заставляет встрепенуться девушку.
— Зачем?
Голос хрипит, Нахам сама не знает почему. Усталость или же слёзы, что-то из этого должно быть. Она не думает, не хочет принимать, что голос хрипит от волнения.
— Хотел просить тебя у Сарда. Надеялся, ему отдадут ничейную. Всё-таки ты до сих пор ещё не была замужем, — Бейбут оборачивается. Для него известие о незамужестве своей дочери воспринимается более удивительным фактом, чем смерть матери. — Был шанс, что тебя пощадят.
Это приговор. Нахам знала, за попытку бегства её принесут как гушт за первым ужином. И никакие слова её дяди, даже отца, если бы тот попытался, не оправдают девушку. Нахам казнят. Она променяла возможность быть съеденной в холодном переулке на наказание — стать ужином. Девушка попыталась убежать от смерти, но пришла к той же точке. Нахам чувствует, как истеричный смех зарождается в груди, и она его не держит. Она смеётся так громко, и хохот её эхом разлетается по саду, блуждает среди деревьев, заглядывает в открытые окна поместья и заставляет всех, кто стоит на улице, обернуться.
Бейбут смотрит на это молча, разглядывая, как его дочь хохочет, обхватив себя руками. Её измазанное лицо словно детское, если бы не синяк на щеке, скрытый копной растрёпанных волос. Матери Нахам было семнадцать, когда девушка родилась, но Аху выглядела намного взрослее, чем его дочь сейчас. Нахам, напоминающая его и Аху одновременно, — это открытие. Из-за одержимости его брата племянницей Бейбут считал, что дочь выросла похожей на мать, но, улавливая в лице напротив собственные черты, мужчина поражён.
— Идём, Рат, — Нахам говорит с улыбкой на лице, — а не то господа так сильно проголодаются, что съедят ещё кого-нибудь, — она зло усмехается.
Глаза дочери блестят, как блестели глаза его матери, когда та злилась.