Нахам всматривается вдаль, вдыхает глубже. Лес пахнет очень приятно, а снег даёт чувство свежести. Несмотря на холод, Нахам обретает надежду и не отказывает себе в ней. Она останавливается и оглядывается, прикрывает глаза, дышит полной грудью, прислушивается.
Лес шумный сам по себе: ветер, гудящий среди веток, шуршание оставшихся листьев. Ей чудится даже тихий звук падающего снега. Всё кажется спокойным, кроме хруста. Хруста снега, по которому идут. Нахам распахивает глаза и оглядывается. Бросает взгляды между стволами деревьев, себе под ноги и даже смотрит в небо. Луна светит ярко, но того, кто идёт по снегу, она не видит.
Нахам его слышит.
Вой.
— Волки, — шёпот выскальзывает вместе с паром и спокойствием.
Нахам бросается в бег, не зная, бежит ли она к ним навстречу или от них. Просто мысль того, чтобы стоять там и дожидаться их, ощущается такой страшной, что бег — это единственное, на что её хватает. Ветки бьют по лицу, а ступни тяжело проваливаются в снег. Она бежит и бежит, пока дыхание и собственные ноги не начинают подводить. Лунный свет выводит её к озеру, и Нахам, наконец, останавливается. Тяжёлое дыхание вырывается облачками пара, и девушка оборачивается. Лес за её спиной молчит — молчит очень неправильно. Исчезли не только волки, но и ветер, даже листья больше не перешёптывались. Нахам всматривается в тихую гладь озера перед собой. Она не понимает, покрылось ли оно льдом, но лунный свет красиво переливается на поверхности. Нахам подходит ближе: ступает медленно и осторожно, чтобы ненароком не свалиться в озеро.
— Прекрасно, — собственный голос хрипит то ли от бега, то ли от открывшейся картины.
Водная гладь не забирала свет лунный, но отражала на приближённые земли, пуская голубые разводы, которые коснулись и саму Нахам. Девушка никогда не видела ничего подобного. Снег начал засыпать озеро, больше не та́я, но красивые переливы продолжали блуждать по Нахам и земле.
Она делает ещё шаг.
Снег падает большими хлопьями, его становится так много, что Нахам решает протянуть руку и коснуться его. Когда пальцы зарываются в белый сугроб, она не чувствует холода, а лишь тепло. Это так её удивляет, и она отдергивает руку.
Всё окрашивается в красный.
Снег внутри походит на кровь, он пачкает Нахам. Девушка в ужасе хочет отпрянуть, но ноги её больше не слушаются. В ушах зашумело, и она наблюдает, как снег тает и превращается в кровь. Прекрасный лунный свет больше не отражается, озеро выглядит как яма кипящего ужаса, но Нахам, как бы ни старалась, не может отвести взгляд. Кровь бурлит и бурлит, а шум в ушах превращается в крики женщин и детей, что молят их не губить. Кипящее озеро забирает весь жар и становится чёрным, тягучим, похожим на смоль. Нахам замерзает сразу же, зубы громко стучат друг о друга, тело трясётся, а слёзы не прекращают течь. Она знает, самое страшное ей только предстоит увидеть.
Рука, длинная и когтистая, потянулась из чёрной смолы, а за ним и тело. Девушка, чья плоть была искорёжена и вся измазана в этом, выглядела жуткой. И безумно злой. Она стенала и царапала себя, пытаясь выбраться за пределы озера, но что-то её не пускало. Крики этого звучали громче всех остальных в голове Нахам, и девушка не понимала, как ещё не оглохла. За спиной чёрного монстра из глубин озера начали выходить и другие фигуры. Они были меньше, и спины их были согнуты: длинные волосы женщин тянули тела вниз, обратно на дно, но они отчаянно с этим боролись. Их было восемь. Восемь грустных чёрных обликов, что не хотели быть похоронены, утащены назад, и девятая яростная. Все они тянулись к Нахам: кричали, стонали, плакали и молили. Но лишь высокая фигура ни о чём не просила, а билась о невидимые стены. Нахам чувствовала, что это на неё смотрит.
Дахак находит её на поляне. Снег вокруг маленького озера почему-то тает, а луна, отражаясь от водной глади, танцует чудаковатыми узорами на Нахам. Она стоит не двигаясь, из её глаз льют слёзы — фарн пахнет отчаянием и печалью. Дахак испугался, что с ней могло что-то случиться в этом злосчастном лесу. Мужчина зовёт — Нахам никак не реагирует.
— Ну же.
Дахак аккуратно проводит ладонями по её лицу, но она молчит. Взгляд её был таким же пустым, как у людей перед смертью.
— Нахам, очнись!
Слова мужчины в ней что-то пробудили, и губы девушки растягиваются в зловещей улыбке. Дахак улавливает до омерзения знакомый запах — мёртвые боги, и их силу, что не должна быть в таком хрупком теле.