Нахам не отвечает. Она научилась мастерски игнорировать колкие слова после пары дней тесного общения с Дрогх. Признаться самой себе ей хватает сил: дэва своей вечной болтовнёй заполняла её голову, не давая свалиться в самобичевание. Без Чаплоши эти дни превратились в ужасный гул собственных мыслей, и ни Дрогх, ни Там не могли его заткнуть.
— Мы пожираем её.
Нахам таращится на Чаплоши, но та не обращает внимания и продолжает:
— Иначе эта душа нас выжжет со временем. Может сжечь и тут же, но она должна быть о-о-о-о-о-очень сильной, чтобы такое случилось. Чаще мы просто покидаем тело, если оно нам не подходит.
— Тело может не подходить?
Чаплоши снова смеётся.
— Конечно? Разве ж можно носить ботинки, что тебе малы?
Сравнение человеческого тела с частью одежды очень оскорбляет Нахам, но она старается это игнорировать. Собственные мысли, наконец-то, отходят куда-то и заглушаются от голоса дэвы. Она хватается за это и продолжает их разговор:
— Всё равно не понимаю. Объясни.
Чаплоши тяжело вздыхает, но не выглядит недовольной.
— Ты ведь в курсе, что дэвы — это люди, шедшие за новыми богами?
Нахам кивает. Бабушка называла их сбившимися людьми, потерявшими свою душу.
— Мы больше не имеем ту часть, что дали нам мёртвые боги, и нас заполняет Великий Ангра — делает пустыми, но не новыми. Когда-то я была женщиной, а значит, тело мне подходит больше женское. Будь у этого тела грубые руки от работы или скверный характер, я бы не смогла в нём хорошо жить, — Чаплоши смотрит на свои ладони, широко растопырив пальцы.
— Обувь не по размеру, — доходит до Нахам.
Демоница воодушевлённо кивает.
— Значит, все дэвы могут есть души? Они ведь это делают, когда вселяются в тела?
— Не совсем так, — Чаплоши чешет затылок очень неэлегантным движением, — мы поедаем ту часть, что не связана с фраваши — с куском от мёртвых богов — а смертную, обросшую из-за человеческой жизни. Поэтому мы и не вселяемся в детей или младенцев. Там еще нет этого нароста, а лишь фраваши.
— Так куда же девается фраваши? Если вы его не едите, но и жить вместе с ним не можете?
— Кто знает? Дрогх считает, что фраваши у детей держится по правилам Пустоты, а если человеческая часть не нарастает, то фраваши возвращается в никуда. Наверное, когда мы поедаем душу, фраваши больше не за что держаться, и он уходит.
Нахам понимает, что видела упоминания об этом в книге, что отдала ей бабушка, но смысл до неё не доходил. Теперь же всё встало на места.
«Если фарн божьей рукой создан, значит и жить должен именно в фраваши? Или всё же в человеческой части души?»
Она снова смотрит на открывшийся горизонт, но не хочет заканчивать этот разговор.
— Там рассказал, что все фарны, которых он видел, были бременными и младше меня.
— Ну да, если ты помрешь, то откуда же взяться следующему фарну?
Чаплоши удивлена её вопросами, а Нахам пробирает дрожь. Слова дэвы разнятся с теми слухами, что ходят среди людей: «Я с детства слышала от других, что кто угодно может стать фарном. И рождаться их может больше одного».
Нахам качает головой, не понимая, сами ли дэвы породили этот миф, или люди, не отпускающие надежд на лучшую жизнь?
— Зачем же тогда господин забрал меня? Я ведь ещё не успела дать дитя.
Чаплоши пожимает плечами и тоже смотрит вперёд.
— Какое право мы имеем не повиноваться приказам? На всё его воля.
Дэва ускоряет шаг и виснет на Дрогх. Та ворчит, но не пытается оттолкнуть сестру. Нахам наблюдает за ними, и её сердце больно сжимается.
Она пыталась убежать от Дахака в страхе за собственную жизнь, совершенно позабыв, для чего желала попасть в земли Вадаг. Нахам хотела ещё раз увидеть Зари, но не знала, имеет ли теперь право на это?
* * *
Он запер её. Запер в своих покоях и не выпускал. Приставил человеческих слуг и наказал следить за Зари и обо всём ему докладывать. А вечерами приходил к ней и смотрел, не в силах что-либо сделать. Зари каждую ночь ждала, когда его руки сомкнутся на её шее и всё это закончится.