— Возможно, это столетие вообще не моё, — недовольно фыркает Дахак и садится в широкое мягкое кресло.
Мужчина кажется уставшим, и это сильно удивляет Сарда. Он правда не может вспомнить, что так сильно когда-то выматывало господина.
«Всё, связанное с этим фарном, идёт не так»,-подмечает Сард.
— Я так не думаю, господин.
Дахак смотрит на него из-под опущенных ресниц и криво усмехается.
— Ну, всяко лучше, чем у тебя.
Сард поджимает губы и отворачивается. Он не знает, как теперь на это реагировать. Сотни лет верного служения разбились об одну ошибку, и Сард правда не понимает, почему же для господина она так велика, что он обрёк его.
«Если я не решусь сам уйти в пустоту», — Сард вспоминает копну белокурых волос, громкий голос и морщится. — «О, Великий Ангра, убереги меня от неё хоть на пару дней!»
— У меня есть поручение для тебя.
Сард тут же оживляется, благодарит всех новых богов и господина. Он готов хоть обратно уехать на юг, лишь бы подальше от фраваши.
— Но вначале ответь, как далеко и как долго ты можешь быть от этой женщины?
Сард поджимает губы, совершенно забывая об этой своей новой «особенности».
— В зáмке передвигаюсь нормально, хотя и жжёт неприятно. Могу выезжать за пределы, но не больше, чем на пару часов. Потом тело женщины начинает разрушаться.
— Твоё?
— Восстанавливается, но не так быстро, как должно.
Дахак задумчиво кивает и трёт подбородок. Сард надеется, что скоро его господину это надоест и он помилует своего вассала.
— Мой фарн, — Дахак весь собирается.
Сард снова видит злость в глазах, воздух наполняется яростью.
— Она была воспитана не под моим покровительством, на чужой земле, с чужими мыслями. Она другая. Всё ещё пахнет человеком, и это выводит меня из себя. Я вернул свой фарн себе, а такое ощущение, что всё равно остался обокраденным, — голос становится ещё ниже.
По телу Сарда ползёт застаревший страх. Он знает, что эта жажда крови направлена не на него, но не может заставить себя не бояться.
— Начинай поиски того, кто украл мой прошлый фарн, — приказывает шаханшах.
— Но господин, возможно, люди, что это сделали, уже давно мертвы.
— Не говори идиотские вещи! — Дахак закатывает глаза. — Человек такое не смог бы провернуть. Не на моей земле.
Мужчина достаёт свёрнутую белую ткань и протягивает Сарду. Тот отдёргивает руку и шипит, кончики пальцев жжёт, а лоскут падает на пол. Дэва вчитывается в имена мёртвых богов, и глаза ползут вверх с каждым прочитанным символом.
— Мало того, что оно отгоняет всех, кто не имеет фраваши, так ещё и забирает на себя запах. Ничего не напоминает?
— У Зари… — Сард обрывает себя и прочищает горло. — Мой фраваши носил такой же.
— Девочка слишком юна, чтобы знать это. Её кто-то обучил.
«Или подставил», — мрачно осознаёт Сард и начинает закипать вместе с господином. Если Зари окажется невиновной, то в чём же смысл мучить её? — «Это не могло быть ещё сложнее, но стало», — Сард прикрывает глаза и трёт их.
— Я съезжу в город и поспрашиваю у местных, продающих книги. Такое нельзя выучить лишь на слух, должны быть письменные источники.
Дахак кивает, и Сард ему кланяется. Он поддевает рукавом лоскут и аккуратно заворачивает, выходя из покоев.
У него есть работа.
Столичный город, как обычно, шумный. Сард решает отправиться туда днём, чтобы избежать большого количества демонов и людей, но и тех, и других уже достаточно на улицах. Яркие вывески еще не зажглись, выглядя блёкло и неуместно на фоне кирпичных зданий и деревянных домов.
Сард не понимал, почему Дахак разрешил провести электричество в крупные города. Господин говорил: «Там, где свет, там много людей, а значит и еда всегда под рукой». Сард ему верил и вопросов не задавал.
Нужных ему лавок не больше пяти по всему городу: ими в основном пользуются бессмертные, ведь умеющих читать людей сейчас очень мало. В первых двух лавках работали юные дэвы, что таких знаков никогда не видели и никакой пользы ему не принесли. В третьей не нашёлся хозяин, и Сард подозревал, что его тело либо забрали, либо съели. Вся надежда оставалась на последние лавки. Мужчина не смог сдержать разочарованный вздох, зайдя в старенький домик с покосившейся крышей и дверью, но широкими окнами. За прилавком сидел старый немощный старик с трясущимися руками и огромными очками-лупами, делающими из глаз бездонные колодцы.