— Не надо, — молит.
Его фарн готова расплакаться, а мужчина не знает, как это исправить. Собственное сердце не даёт мыслям уплыть куда-то дальше её объятий и дыхания.
— Не отталкивай меня.
Он так устал. Дахак гонится за ней вечность, касается пальцами её волос, но она, как мираж, растворяется, стоит подойти ближе.
— Прошу, мах, только не ты.
Его голос наполняет Нахам тоской. Спина мужчины сгорблена, плечи опущены, чёрные глаза сверкают, не сводя своего взора, будто нет в этом мире никого кроме неё. Страх переплетается с горячим сердцем, порождая то, чему пока нет имени. Она боится его, но желает. Презирает себя за это, но не запрещает. Нахам делает шаг к нему, пусть это и значит сделать шаг от себя.
Он заключает её в объятия, и ему больно от того, как тело девушки пылает.
Дахак спит, а Нахам смотрит на него. Его веки закрыты, грудь вздымается медленно, но глубоко. Хмурое лицо разгладило все свои морщины, делая Дахака не грозным воином, а юным мальчишкой, жаждущим любви. Губы сами собой тянутся в улыбке, и она гладит его по голове, позволяя себе ещё одну слабость. Чем чаще он зовёт её в свои объятия, тем охотнее Нахам бежит от собственной ненависти.
«Ничем хорошим это для меня не кончится».
Нахам улыбается. Собственные мысли, страшные по содержанию, больше её не пугают. Злость и ненависть, которые она растила внутри себя на демонов, Вадаг и Дахака, рушатся, как карточный домик. Девушка вспоминает его ласковые слова.
— Мах, — Нахам тянет гласную, пытаясь повторить его тон.
Собственные мысли утекают в сны, где другой мужчина звал так же другую женщину. Внутри что-то останавливается. Она убирает руки от Дахака, медленно встаёт с кровати и тихо ищет бабушкину книгу.
«Сказания о Фаридуне» отыскивается в другой комнате. Нахам подносит её к окну, перелистывая страницы. Нужное имя мелькает между строк, и она не понимает, почему не замечала его раньше:
«Песнь 14.
...У великого царя был фарн,
И имя её — Арнаваз.
Им владел Джамшид, Фаридун и Дахак — великий тиран!
Сестра, жена и фарн — печальная Арнаваз...»
Девушка перечитывает стихи раз за разом и переводит взгляд на закрытую двери, за которой спит Дахак.
Нахам уснуть так и не смогла.
Глава 11. Первое проклятье
Нахам выглядит сонной и встревоженной, но на любые вопросы отвечает отказом и уверяет, что с ней всё хорошо.
— Я в порядке, не переживай.
Сухие губы тянутся в улыбке, и Нахам знакомым движением заправляет прядь волос за ухо.
Небо после Шаб Тулани чистое, а солнце светит ярко, будто извиняясь за всё, что им пришлось увидеть, пока оно отказывалось вставать. Зари замечает, что Нахам одета легко, на ней лишь одно шерстяное платье, но девушка не выглядит так, будто мёрзнет. Сама Зари кутается в меха, не понимая, как погода может быть ещё холоднее, но каждое утро удивляет её.
— Так странно, да? — Зари жмурится от солнечных лучей, но всё равно подставляет лицо к небу, вбирая в себя всё тепло, что может. — Раньше я засыпала с первыми лучами солнца и не понимала, как дэвы могут так жить. А теперь не понимаю, как могла лишать себя такого.
Нахам улыбается, молчит. Она рассматривает Зари, запоминает каждую чёрточку её лица и откладывает в сердце. Не верит, что её простили, приняли, что сидит и разговаривает с кем-то из своей старой жизни — жизни, что теперь кажется чужой.
— Сард вчера…
Зари мотает головой, не давая Нахам договорить.
— Скорее, у него от меня проблем больше, — наклоняется к Нахам ближе и заговорщицки шепчет. — Мне кажется, у него едет крыша. Дэва так привык всё контролировать, что в бешенстве от того, что приходит, когда захочет, и уходит, когда захочет. Как-то он спросил, почему я использую больше одной эмоции в день, — Зари заливается громким хохотом. — Он идиот, и осознание этого греет мне душу.
Нахам улыбается в ответ, в очередной раз поражаясь тому, как подруга встречает трудности. Она ни в чём себя не винит и идёт, придерживаясь собственных слов и воли. Нахам не удивляет солнце, ведь имело своё личное под боком.
— Я хотела тебе кое-что отдать.