— Он ведь продал её — маму.
Она смотрит на небо, заворожённая яркими звёздами. Свежий ветер треплет волосы, и поток тяжёлых мыслей, что травили внутренности, наконец находит выход.
— Я была достаточно взрослой, чтобы запомнить всё очень хорошо. Старшие всегда учили маскироваться — мама умела это делать отлично. Но в тот Мехреган отец лично проследил за тем, как та делает процедуры, а потом пригласил к нам дэву, — Нахам горько улыбается. — Его глаза горели так, будто он не жену предал, а получил бессмертие. Он даже не обернулся. Вышел за дверь вместе с ней, и я увидела его только через двенадцать лет, но уже как Рата, — прикрывает глаза и сильно жмурит до цветных мушек за закрытыми веками. — Я представляла каждый раз, как наступал Мехреган, что вонзаю ему нож в горло. Поворачиваю его и наблюдаю за уходящей жизнью в его глазах, — Нахам улыбается. Прочищает горло от эмоций, чтобы не сорваться. — Признаться, когда увидела его спустя столько времени, надеялась, что он изменился, что подарит мне любовь, на которую я имела право, — девушка смеётся, поражаясь своей наивности. — Помню, смотрела в его глаза и мечтала о такой власти, перед которой склонится даже он. Мечтала самой стать Ратом и подать его кому-нибудь как гушт.
— Ты её имеешь.
Шепчет Дахак, лаская своим взглядом. Ладонь ложится на её колено, и он говорит громче:
— Пожелай, и я это исполню, мах.
Нахам в тот вечер и правда желает смерти отцу. Через месяц до неё доходят слухи, что южного Рата выкупили у Вайю-Вата и подали на завтрак слугам из замка. Девушка бежала, не веря в услышанное, боясь узнать, правда это или нет.
Она застаёт Дахака во время спарринга с Сардом: оба дэвы мокрые и запыхавшиеся, вокруг них кровь и сломанные оружия. Дахак чувствует её и останавливается, ожидая, когда та что-то скажет.
— Это правда? Он здесь?
Дахак улыбается, и на его щеках появляются ямочки. Солнце заливает его грудь, подсвечивая загорелую кожу.
— Уже нет, мах. Слуги закончили есть.
Больше Нахам у Дахака ничего не просит. Теперь она знает, что любое её желание будет исполнено, и они у неё заканчиваются. Дахак отказывает ей лишь однажды, когда она желает свободы для Зари:
— Твои желания не могут перечить моим, мах. Тебе придётся с этим смириться.
Господин рассказывает ей о звёздах, о древних людях и их открытиях; о магии, которую они называли наукой, что позволяла им летать в небе, плавать под океаном, видеть друг друга, даже если они находятся далеко. Древние люди казались для Нахам волшебниками, живущими в сказке, и тем больше она ощущает величие Дахака, который их покорил.
— Они были такими выдающимися, отчего же пали?
Дахак не обижается от её вопроса и отвечает:
— Древние люди не знали, куда идут. И тогда я решил за них. После долгих лет войны они начинали забывать, за что сражались, кто им истинные враги. Стали сдаваться сами.
— А что же случилось с теми, кто отказался?
— Их тела забрали дэвы. Возможно, кто-то разводит и обучает потомков этих людей. Сильная душа даёт вкусное мясо. Но большинство из них отправились в пустоту.
— Что это? Смерть?
— Смерть не всегда означает конец, мах. Но вот пустота — да. Мы все пришли из неё и все когда-нибудь туда уйдём.
— Даже вы?
Дахак смеётся, но не отвечает. Он целует её нежно, и Нахам забывает обо всём. Каждое его касание, жест и слово подводят девушку к краю, за который она боится ступить. Боится, что если признает этот край, скажет имя этого вслух, то всё рассыпется.
Нахам всю жизнь бежала: от собственных желаний, мыслей, дэв, холода, голода и смерти. Бежала от собственной ненависти и бессилия — её бесконечный побег привёл к нему.
Дахак — это огромная стена, которую ни перепрыгнуть, ни обойти. И всё, отчего девушка бежала, застало её рядом с ним. Ей больше некуда бежать, ведь она достигла финиша. Она влюбилась в монстра, в короля змей, в великого главу рода Вадаг. Она полюбила дитя Ангра-Майнью.
Нахам полюбила Дахака.
* * *
Они обманули меня. Обещали, что муж выживет и лишится лишь свободы, а не головы.
Фаридун стоит передо мной, светится, жаждет моих благодарностей. Сестра и правда это делает, радостная, что мужа больше нет. Я злюсь и бросаюсь на богатыря, кричу: