Нахам делает глоток и смотрит ему в глаза.
— Сколько вы живёте на этой земле?
Мужчина, не ожидавший услышать именно этот вопрос, теряется. Он бы и хотел дать точный ответ, но уже сам давно потерял счёт прожитым тысячелетиям.
— Я не знаю, мах.
— А в этом теле?
Дахак снова поражён, он смотрит на свои руки, уже даже позабыв, что когда-то забрал это тело себе, потому что оно напоминало его родное.
— Ещё до первой войны с людьми и Ахура-Маздой, — отпивает вина. — Но и это было очень давно.
Фарн не выглядит так, будто утолила своё любопытство, и Дахак просит сидевших неподалёку слуг сыграть им что-нибудь.
— Вставай, я знаю, как тебе помочь.
Господин улыбается и протягивает ей руку. Девушка кладёт свою ладонь в его с недоверием. Мужчина поднимает её с места, ведёт в танце: они прыгают, переставляют ноги и путаются в них. Сердце Нахам становится таким лёгким от его смеха и улыбок, что она сдаётся. Они кружат по комнате, отплясывая три мелодии подряд, и когда Нахам заливисто хохочет, Дахак прижимает её к себе.
Слуги низко кланяются и уходят, оставляя их одних.
Нахам хочет знать, что именно он подразумевает под коротким прозвищем, которое ей дал, и спрашивает:
— Почему «мах»? — Нахам закусывает губы в нетерпении и продолжает. — Почему вы зовёте меня луной?
Дахак отступает на шаг и садится, не отрывая взгляда от неё.
— Там, откуда я, солнце не грело, а выжигало, — медленно произносит мужчина. — Под его лучами жухла зелень, а животные не выживали. От него гибло больше, чем от голода, а на опалённой земле ничего не росло.
Нахам слушает затаив дыхание и не смеет отвести от него взгляд.
— И лишь ночью, под ликом луны, можно было отдохнуть. Обратить лицо к небу и почувствовать свежий воздух. Ощутить, что жизнь не так тяжела, и с заходом солнца даже самые раскалённые пески остывают.
Нахам заворожена им. Всё, что есть в Дахаке, влияет на неё: голос, кожа, руки, плечи, глаза и особенно губы.
Губы, которые говорят то, что она хочет от них услышать. И Нахам решается взять то, до чего ей казалось, никогда не сможет дотянуться. Она делает ещё шаг назад, позволяя солнечным лучам осветить всё её тело. Девушка берётся за тонкий пояс, тянет его вниз, позволяя ткани раскрыться и упасть с плеч.
Она стоит перед ним совершенно нагая, щёки её красные. Пытается не прикрываться, чтобы выглядеть уверенной. Дахак полностью одет, её жест ощущается дурацким и лишним. Она уже стыдится и себя, и своих мыслей, и своего тела. Нахам тянется к скинутому платью, но слышит:
— Нет.
Его голос намного ниже того, к чему она привыкла.
— Я не рассмотрел всё, чего желал. Выпрямись.
Приказной тон заставляет краснеть ещё больше, но она слушается. Нахам готова отдать бразды правления господину, не в силах совладать с собой.
Солнечные лучи касаются её ключиц, груди, бёдер. Это тело больше не принадлежит человеку, но и не выглядит телом дэвы. Его мах вырисовывается безупречной, такой, как он себе и представлял тысячи ночей до этого, тысячи лет, если и не вечность. Он подходит к ней ближе и подносит узкую ладонь к собственному рту. Целует, медленно пробуя кожу губами — абсолютно ничего. Ни запаха, ни вкуса. Совершенно.
— Дахак, — голос Нахам дрожит.
Мужчина, наконец-то, обнимает её. Целует везде, до чего может дотянуться, и она отдаётся его ласкам, льнёт к нему. Её жар опаляет, но Дахак даже не думает отодвинуться. Он согласен дышать лишь воздухом, что его мах даёт ему, и никаким другим.
Прохладное дыхание Дахака колит ледяными иголками шею, ключицу. Нахам желает большего и просит:
— Сними. Сними это с себя.
Девушка забывает про уважительный тон. Тянет рубашку с Дахака, и он подчиняется, отбрасывая её подальше. Они соприкасаются голой кожей, и Нахам прикрывает глаза. Её живот и грудь покрываются мурашками, а соски напрягаются, чувствуя холод чужого тела. Она так долго этого ждала. Глупая мысль веселит её, и Нахам закусывает губу, прежде чем произнести вслух:
— Я смогу сделать тебя своей температуры?
Дахак не сразу понимает вопроса, увлечённый её кожей на шее и груди. Его руки заходя всё дальше, он правда старается слушать свой фарн.