«Если бы проклятие Зари было проклятием моей семьи, и урожай не забирал никого из родных. Какой бы я была? Всё так же любила бы этот праздник? Улыбалась бы отцу, когда видела его? Наверняка да, у меня не было бы причин не улыбаться ему. Вышла бы за дядю? Родила бы ему уже детей?» — Нахам улыбнулась.— «А стал бы дядя просить моей руки, если бы маму не забрали? Посмотрел бы он на меня, будь мы такими, как семья Зари?»
Нахам почему-то уверена, что нет. И эта уверенность приносила сердцу больше боли, чем фальшивые воспоминания о семье, которой у неё никогда не будет. Возможно, после Мехрегана Азад получит «нет» уже не от Чехарам, а от самой Нахам. Для девушки — после маленькой встречи с отцом — границы между Азадом и Бейбутом стирались. Братья теперь для неё один человек: любовь к Азаду утекала к отцу, ненависть к Бейбуту утекала к дяде. Для Нахам такие чувства слишком сложны. В её жизни и так много сложного, и от этой части она теперь готова отказаться.
По залу проносится эхо от громких хлопков, и разговоры тут же прекращаются.
— Рат Бейбут и его гость из земель Вадаг прибудут сейчас. Прошу не позорить наш дом перед господами, — голос Азада отскакивал от высоких стен.
Нахам казалось, что его слышно не только тут, но и во всём поместье. А может, и за его пределами. Чехарам застыла и обернулась к внучке. Они, как им и было сказано, стояли у самого выхода, а значит, первыми увидят вошедших.
— Зайди за мою спину и ни в коем случае не поднимай глаз, — Чехарам говорила тихо, чтобы только внучка услышала.
Нахам сделала всё так, как ей велела бабушка, и смотрела на носки ботинок. Теперь все её силы направлены на то, чтобы слушать и не упускать ни единого момента. Первое, что она заметила, это как бабушка вздрогнула. Чехарам сделала это раньше, чем открылись двери, и это удивило Нахам. Она бы продолжила эту мысль, если бы лёгкий ветер не прошёлся по подолу платья. Её тело отреагировало быстрее разума, и вся она замерла в страхе. Дверь открылась. Тело Нахам против её воли потело, и она надеялась, что все мази и порошки, что она с таким трудом и тщательностью в себя втирала, не потекли с неё.
«Может и хорошо, что потекут. Подумают, что я больна, и побрезгуют», — отчаянно проносилось в мыслях девушки.
Она знала, что дверь открыта. Нахам слышала звук и видила, как платье развивается от ветерка, что заносился из коридора. А значит, кто бы сейчас ни вошли в эту дверь, они так и не прошли дальше. Нахам не может смотреть даже в пол, её сердце так громко стучало, что девушке казалось, тело её дрожало в такт собственному сердцу. Она закрыла глаза и пыталась хотя бы дышать. Лицо её горело, а ладони леденели. В голове её крутилась лишь одна просьба и мольба: «Уходите».
— Вайю-Вата, долго собираешься стоять? — незнакомый голос говорит знакомое имя.
Нахам сдерживает свой порыв вскинуть голову.
— Не мешай, — звучит в ответ от Вайю-Ваты.
Нахам лихорадочно пытается вспомнить, кто стоит после них, за ними или рядом. Она уверена, она знала, она сотни раз смотрела вокруг себя — за ними никого нет.
— Тут слишком воняет, давай живее, а, — незнакомец произносит с отвращением.
Нахам не может не радоваться. Отвращение — это надежда. Нет ничего приятнее, чем вонять для господ.
— Господин Вайю-Вата, если кто-то вам уже приглянулся, — теперь обращался другой мужчина, голос был знакомым, и Нахам предполагала, что это отец, — то после Мехрегана мы выделим вам комнаты и отправим гушт.
-
Гушт — с персидского означает мясо.
-
Нахам вздрогнула, слыша последнее. Новая волна страха, в которой она собиралась захлебнуться, окатила её, и девушка готова упасть в обморок и больше никогда не просыпаться.
«Если отправят, как гушт — это конец. Нас сожрут», — мысли, что льются потоком, заворочаются в страшный водоворот.
— Нет нужды, — Вайю смеётся. — Идём, Сард, раз тебе так не терпится.