— Ты прав, эти слова мертвы, и ты кричишь в их гробнице, — голос Вигго скрипел, и можно было подумать, что это злость сжимает его слова до ворчливого шепота, но Эйден прекрасно знал, как последние крохи сна могут брюзжать в настроении человека.
— А единственные слова, которые прощают книги — это их собственные. Поэтому, если ты сейчас не цитируешь какого-то бездарного автора…
Вигго поднял руку и неопределенно махнул в сторону двери, предлагая Эйдену самому выбрать способ, которым он избавит комнату от собственного присутствия.
Впрочем, Эйден не собирался принимать данное предложение, а Вигго не особенно этого ждал, поскольку уже в следующий миг его рука нырнула куда-то под стол и выудила оттуда черную курительную трубку.
— Магистр тебя накажет, если узнает, что ты куришь при детях.
— Я не курю, я выкуриваю мелких паразитов из библиотеки. Глупость, знаешь ли, вредна для книг.
Эйдену нравилась трубка Вигго, нравилась ее гладкая черная форма, похожая на изгиб тени, убегавшей от света. Эйдену нравилось, как естественно трубка ложилась в ладонь и какой приятно прохладной была ее отполированная поверхность. Ну или ему так всегда казалось. Вигго никогда никому не давал подержать свою трубку. Но Эйдену нравилось думать, что на ощупь она была столько же прекрасна, как и на вид.
А вот что не нравилось Эйдену, так это то, как Вигго курил. Он делал это абсолютно, просто преступно неправильно. Вигго жадно втягивал в себя воздух, словно пытался вдохнуть через тонкой мундштук целую комнату, а потом замирал. Он даже глаза закрывал, чтобы не дать дыму ни единой возможности ускользнуть из него. Но дым все равно прорывался наружу сквозь тело Вигго — едким запахом и болезненным цветом кожи.
Словом, Вигго пытался заполнить густым горьким туманом себя самого, а надо было весь остальной мир. И Эйден обязательно это сделает. Когда вырастет. Он не будет портить свое лицо серыми пятнами, он не будет вдыхать дым так глубоко, чтобы тот осел в теле уродством. Эйден будет выдыхать кашель и слезы в лица других людей. Зачем что-то прятать в себе, когда можно наполнить собою всю комнату?
— Зачем ты пришел? — зубы Вигго плотно сжимали трубку, поэтому слова застревали где-то на кончике его языка, но Эйден все равно понимал, что ему говорили. Наверное, он просто угадывал мысли Вигго, которые переплетались с дымом, а потом вырывались наружу серым едким туманом. — Чего ты от меня хочешь?
Эйден уже давно жил на свете, точнее, он жил здесь ровно столько, сколько сам себя помнил. А это, по его скромному мнению, было достаточно долго. Конечно, были другие люди, которые говорили, что они жили на свете вдвое или даже втрое раз дольше, но Эйден-то этого не видел. Зато он видел, как каждую среду магистра одолевала мигрень ровно аккурат без пяти минут три, что могло бы остаться тайной, если бы не странная, даже загадочная петля из событий послеобеденных сред. Наверно, все дело было в том, что среда — ненастоящая середина недели.
Так или иначе, но без десяти минут три среды основы мира начинали трещать по швам где-то на уровне кухни, с которой по мастерской расползался сладкий аромат свежих булок. А без трех минут три в дверь кабинета магистра стучал мастер-надзиратель, но, к его несчастью, в мироздании уже была огромная дыра, сквозь которую в среду высыпались самые невероятные и попросту невозможные чудеса: голова магистра начинала болеть без явной на то причины, где-то на севере свинья рождала теленка, а проделки Эйдена оставались безнаказанными и прощенными. И если уж последняя булка была способна заставить солгать магистра, то как можно было доверять людям, за которых говорило желание покрасоваться собственным жизненным опытом?
Поэтому Эйден с большим сомнением относился к высказываниям о временных отрезках, длины которых не мог измерить собственной памятью. Впрочем, десяти лет было вполне достаточно, чтобы понять, что никогда нельзя отвечать правдой на прямые вопросы, заданные с трубкой, зажатой меж зубов, и целью избавиться от тебя побыстрее.
— Я принес тебе подарок, — Эйден широко улыбнулся, но, вовремя спохватившись, принял более кроткий вид.
Как-никак, скромно потупленный взгляд — это лучшая упаковка для любой безделицы. С безразличием или радостью можно дарить только дорогие подарки, а все остальное нужно обязательно заворачивать в чувство вины.
Эйден извлек из кармана маленький белый мешочек, перетянутый бежевой нитью, и аккуратно положил его на край стола. На несколько секунд время в комнате замерло. Мешочек лежал нетронутый, Эйден покорно ждал, а Вигго… никто не знал, чем занимался Вигго, потому что Эйден все еще скромно смотрел на носки своих башмаков. Впрочем, скоро ему это надоело, он громко и тяжко вздохнул и уселся на стул, одарив Вигго раздраженным взглядом. Тот, наконец, поняв, что от него требовалось, взял мешочек и демонстративно взвесил его в руке.