— Я от тебя устал, чего ты хочешь? — Эйден понял, что его не просто загнали в угол, а даже приперли к стенке, поэтому он решил пойти на отчаянные меры и сказать самую настоящую правду.
— Я хочу, чтобы ты попросил магистра сделать тебя новым мастером-надзирателем.
— Чем тебя не устраивает старый?
— Мастер-надзиратель меня не любит, и поэтому он хочет, чтобы я был хуже, чем я есть. Он наказывает меня сильнее, чем остальных детей, потому что ему нравится это делать.
— А почему ты решил, что тебя люблю я?
— Я знаю, что ты меня не любишь, — Эйден даже рукой отмахнулся от этой мысли, настолько глупой ему она показалась. — Мне не нужен надзиратель, который будет меня любить. Магистр любит Кассию, и поэтому он хочет, чтобы она была лучше, чем она есть. Он требует от нее больше, чем от других детей. А тебе на меня все равно, поэтому ты разрешишь мне быть самим собой.
— А еще я люблю себя, — усмехнулся Вигго, — поэтому я хочу спокойно спать по ночам. Но если я позволю тебе быть самим собой, то уже завтра ты перевернешь этот мир вверх тормашками, а чувство вины, знаешь ли, вызывает бессонницу.
— Но...
— Никаких «но», Эйден, — в голосе Вигго было так много уверенности, что в комнате просто не осталось места для споров, — я и сам когда-то был ребенком, поэтому я никогда не свяжусь с вашим братом.
Эйдену вдруг захотелось устроить истерику, у него даже нижняя губа затряслась, так сильно ему этого захотелось. Но Вигго смотрел на него с таким спокойным безразличием, словно его тут и не было вовсе. От этого стало еще обиднее. Но Эйден давно понял, что истерики можно закатывать исключительно людям, которые тебя любят. Поэтому он решил приберечь свои силы для Кассии.
— Послушай, — голос Вигго немного смягчился, но это было неважно, Эйден уже вскочил со стула и шел к двери. — Если мастер-надзиратель с тобой плохо обращается, то тебе нужно рассказать об этом магистру.
— Я сам разберусь, что мне делать! — может, истерика и была бесполезна, зато громкий хлопок дверью всегда был самым главным аргументом в споре со взрослыми.
Во внутреннем дворе мастерской был колодец. Старый и покосившийся. Эйден с Кассией любили кидать в него разные вещи: от мелких камушков до дырявого башмака. А однажды они утопили там целое седло, которое нашли где-то за пределами мастерской. Седло было очень тяжелое, а день жаркий, поэтому тащить его было все равно, что сражаться в раскаленной печи с кабаном за то, кто кого ест на ужин. И, наверное, со стороны могло показаться, что у них была на то важная причина, но все было совершенно наоборот. Просто Эйдену было любопытно, сколько всего может уместиться в колодце. Примерно так же была построена мастерская. Только вместо колодца у ее создателей была высокая башня со шпилем, с последнего этажа которой они смотрели вниз и гадали, сколько комнат и переходов, можно раскидать внизу, прежде чем кто-нибудь там окончательно заблудится и сойдет сума. Комнаты достраивались, пристраивались и перестраивались. Архитектурные стили менялись, сплетались, а порой и просто терялись. И все это продолжалось до тех пор, пока мастерская не поймала свой собственный хвост. Совсем как собака Вигго. И теперь было уже не понять, где начало и где конец.
Поэтому внутри мастерской было множество табличек и указателей, которые советовали, а иногда и бессовестно угрожали с какой-нибудь совершенно непримечательной двери или даже ступеньки лестницы. Поговаривали, что одну такую особенно оскорбительную надпись на полу оставил лично магистр, когда вместо уборной комнаты мастерская подкинула его самого с неожиданно крутой лестницы.
Но сегодня Эйдену не нужны были таблички. Честно сказать, он бы даже хотел чуть-чуть заблудиться. Совсем чуть-чуть, так чтобы пропустить урок с мастером-по-общим-вопросам, но не так, чтобы есть жуков от голода. И хоть Эйден шел очень медленно, время сегодня решило проявить любезность и подождать. Оно даже вежливо пропустило Эйдена первым в класс, и только после того, как он занял свое место, громко объявило о начале урока.
За огромным круглым столом по правую руку от Эйдена сидела Кассия. Кассия была замечательным мальчишкой, несмотря на то, что она была девчонкой. Что бы это ни значило. Эйдена всегда смущали эти деления. Кассия была как все. Нос, рот да глаза. Ни хвоста, ни даже коры вместо кожи, на крайний случай. Поэтому Эйден не понимал, зачем ей придумали отдельное слово. Конечно же, Эйден не был глупым, он прекрасно знал, что между девчонками и мальчишками были отличия, которые заставляли их делать некоторые вещи по-разному, но, с другой стороны, кто-то ведь и писал левой рукой вместо правой, но это ведь не меняло сути того, что было написано.