— Корову? А где же... — Энвер не успел договорить.
— Ты курятник заперла? — громко спросил жену Саварбек.
— Нет ещё. Не успела.
— Что значит—не успела! Того и гляди, стащат курицу.
— Да никто не утащит. Чего ты так волнуешься?
— Послушать тебя — можно подумать, что на земле живут только одни святые и ангелы, — усмехнулся Саварбек. — Люди могут не только курицу стащить. Человека зарезать за копейку и то могут.
— Вот так всегда, — вздохнула тётя Фадиман, когда Саварбек вышел из комнаты. — Вечно он боится, что у него что-нибудь украдут, всех подозревает, никому не верит... Да что это я стою! — перебила она сама себя.— Ты, наверное, голодный? Сейчас будем ужинать. Я как раз испекла лепёшки. Ещё горячие. С картошкой. Ты ведь любишь с картошкой, Пики?
Она всё время суетилась, что-то говорила и называла его «Пики», как маленького. Она была очень похожа на маму. Только волосы у мамы были совсем чёрные, а у тёти Фадиман — с сединой. Да ещё морщинки возле глаз. Энвер смотрел на неё, ни о чём не решаясь спросить. Вернулся Саварбек. Он, как всегда, быстро вошёл в комнату, положил ключи в ящик стола и опять стал выговаривать Фадиман за то, что она и сарайчик забыла запереть. А лопату и вовсе оставила в саду.
— Садитесь за стол поскорее, — приглашала Фадиман, стараясь прекратить надоевший разговор. — Ешьте, пока горячее. Сейчас хорошо горячего поесть. Вон как похолодало.
Энвер, хоть и был голодный, только плечом дёрнул. Зато Саварбек, усевшись за стол, с жадностью набросился на еду.
— А лепёшки тебе сегодня удались, — похвалил он жену. — Ну-ка положи еще. И масла добавь побольше.
— Ну, а ты почему не ешь? — спросила Фадиман, подвигая блюдо с лепёшками поближе к Энверу.
Но Энвер и не смотрел на лепёшки.
— А... мама моя? Где моя мама? — громко спросил он, глядя прямо в глаза тёте Фадиман.
Фадиман отвернулась.
— Не знаю, — сказала она смущённо.
Но тут вмешался Саварбек.
— Ты не знаешь, а я знаю, — сказал он. — В город укатила. С Даудом. Наверное, надоело ей жить в ауле...
— «Жить»!.. Да что ты такое говоришь! — остановила мужа тётя Фадиман.—А ты не слушай его, Пики, не волнуйся. Вернётся мама, — успокаивала она Энвера.
Но Энвер видел, что тётя Фадиман и сама волнуется.
Он думал: может, и прав дядя Саварбек, что не верит. Люди и вправду обманывают друг друга. Отец... Дауд... А теперь... мама...
— А когда тебя мать в горы посылала, она тебе ничего не говорила? Например, что собирается уехать? — допытывался Саварбек.
— Нет,—покачал головой Энвер.—Говорила, чтобы я слушался дядю Гопура, старался.
— Вот, слыхала? — обернулся Саварбек к жене. — Значит, тайком решила! Бросила — и всё. Родного сына обманула. Как ты теперь без матери-то будешь жить?
Фадиман подавала мужу знаки, чтобы он замолчал, но Саварбек отмахнулся.
— Разве я неправду говорю? Нелегко ему придётся. Не сможет ещё сам себя прокормить. Вот, при живой матери — сирота.
— Да оставь ты мальчика! —не выдержала Фадиман. — Никогда не поверю, чтобы моя сестра...
Но Саварбек перебил жену:
— Подумаешь, твоя сестра! Бросил же его отец. И твоя сестра не лучше. Люди зря говорить не станут.
— Да кто говорит-то! —закричала Фадиман.— Никто, кроме тебя, и не говорит!
— Мне Сафар сказал, — вставил Энвер и снова опустил голову.
Так он просидел ещё немного, не дотрагиваясь до еды. Ему было больно, что Саварбек, которого он никогда не любил, этот самый Саварбек так может говорить о нём и его маме.
Саварбек между тем ещё раз сказал о том, как тяжело жить бедному сироте без отца и матери.
— Ешь, — придвинул он к Энверу тарелку с остывшими лепёшками. Сам он уже, по-видимому, наелся, откинулся на спинку стула, вытер платком рот. — Да не стесняйся. Наливай чай, сахар клади.
— Не надо мне ни чаю, ни твоего сахару. Ешь его сам! А мама у меня хорошая. Это ты обманываешь всех! Ты и женщину ту обманул: недовесил ей триста граммов...
— Какую женщину? — удивилась Фадиман. — Чего недовесил? О чём ты говоришь, Пики?
— Он знает, о чём я говорю! — Крикнув это, Энвер расплакался и выбежал на улицу.
Фадиман пыталась было его остановить.
— Пики, ну куда же ты? — кричала она ему вслед. — Оставайся ночевать!
Но Энвер и не думал возвращаться. Он торопливо шагал по дороге, сам не зная куда и зачем. Было темно и холодно. Но это как-то даже успокаивало Энвера. Пусть! Пусть он простудится, заболеет. Пусть даже умрёт. Тогда, может быть, мама пожалеет, что так поступила. Везде в окнах горели весёлые огни. Только в доме Энвера было темно и неуютно. Энвер завернул во двор, ощупью открыл знакомую дверь и, не зажигая света, не переодевшись, повалился на кровать. Было слышно, как воет ветер и шумят за окнами деревья. И Энверу было жутко одному в темноте. Вдруг под окном раздались торопливые шаги, и в комнату, придерживая руками наброшенный на плечи платок, вошла тётя Фадиман. Энвер сделал вид, что спит. Фадиман укрыла его одеялом. И села на мамину постель. Согревшись, Энвер не заметил, как уснул.