Сейчас ночь, и я вижу только своё призрачное отражение в оконном стекле, но при дневном свете мне открывается колоссальная панорама. Я вижу не только свой маленький сад, но и значительную, прямо-таки образцовую часть мира. Мой дом стоит на возвышенности, я смотрю через садовую ограду вниз на очаровательную долину, по которой вьётся весёлый ручей. На его берегах стоит маленькая деревня, образцовая община с пятнадцатью крытыми тростником фахверковыми домами, за ними возвышаются виноградник и два лесистых холма, укрытые широким небом. Таким образом, я могу обозревать весь мир со своего письменного стола, я вижу природу и творения, деревья и кусты, дороги и дома, солнце, луну и судьбу. Если моего собственного зрения недостаточно, я использую свой телескоп, навожу его на интересующий меня в данный момент фрагмент, слежу за полётом птицы, наблюдаю за деревенскими мальчишками, ловящими рыбу, за крестьянином на винограднике или подглядываю в гостиную красивой булочницы. Ночью я наблюдаю за звёздами. Таким образом, в моём распоряжении находится почти каждый элемент замонийской природы, от звезды до пылинки.
Если и этого мне недостаточно, я берусь за микроскоп и исследую микрокосмос. Могу вас заверить, мои микроскопические исследования совершенно ненаучны, да, они отрицают любое эмпирическое познание. Я исследую прекрасное и уродливое, снежный кристалл и глаз циклопа-паука, но не для того, чтобы найти в них какие-либо закономерности или законы природы, нет, меня интересует чистая форма, вдохновение через созерцание. Микроскопический мир содержит зрелища, которые скрыты от невооружённого глаза, как дикие, хаотичные структуры, так и оргии симметрии. Я написал стихи, основанные на структуре крыла стрекозы, на структуре поверхности волоска блохи, на событиях в одной из моих собственных слезинок. Знали ли вы, что на тысяче фасеток глаза подёнки запечатлены тысяча важнейших моментов её жизни? Я написал целый роман, анализируя глаз комнатной мухи, в тысяче маленьких главах: «Первый день — последний». К сожалению, это был довольно большой провал, люди не любят отождествлять себя с комнатными насекомыми.
Если я хочу описать сцену битвы, мне достаточно поместить каплю собственной крови под окуляр: резня, которую устраивают в ней кровяные клетки, бактерии и антитела, превращает легендарную битву в Нурненском лесу в безобидную драку. Для изображения горной цепи мне достаточно крошки хлеба, если я хочу описать подводный мир, полный доисторических чудовищ, хватит пипетки воды. Моя коллекция микроскопических образцов больше, чем у университета Гральзунда, только не так систематизирована. Честно говоря, она вообще не упорядочена. Иногда я наугад беру препарат из своих ящиков и кладу его под микроскоп. Иногда из этого получается роман. Но чаще всего нет.
На левой стене моего рабочего кабинета висит мой «Музей Осязаний», собственноручно сколоченный из наборных касс моей домашней типографии. Шестьсот шестьдесят шесть маленьких полочек, заполненных предметами с самой разнообразной поверхностью: камни, ракушки, песок, иглы, ржавые монеты, сушёный помёт чаек, листья, трава, стекло, куски руды, смола, дерево, волосы, пробка, шерсть тролля, осколки мрамора, крошечный метеорит, сушёные цветы, окаменевшая вошь-пилот, пуговицы, сушёные грибы, птичьи перья, ногти на ногах, зубы, когти, магнитный камень, крыло эльфийской осы, нога паука-многоножки, янтарь, сухой мох, туалетное мыло, разные бобы, осколок камня с Блоксберга, шлифованные стеклянные линзы, рог единорога, череп вороны, засохший огненный червь, шёлк, бархат, парча, обои, ковёр, обивочная ткань, лён, картон, кожа самого разного происхождения, кора друидовой берёзы, хвост саламандры, кристаллы Мрачной Горы, чешуя канального дракона, мумифицированный человечек бонсай, лист лесного волка… я мог бы продолжать бесконечно. В отличие от некоторых моих коллег, я считаю, что писатель должен не только проникать в суть вещей, но и точно описывать их поверхность. А это возможно только в том случае, если их внимательно ощупать.