Что? Вам скучно? Ещё бы! Это самое главное качество эффективной сказки на ночь: она должна быть до тошноты скучной. Она должна быть как пытка водой, слово за словом вливая сонливость в мозги и сердца малышей, ведь их нужно не искусственно взбудоражить, а систематически измотать. Повествование должно быть настолько унылым и лишённым событий, чтобы дети предпочли ему всё что угодно, даже собственные сны, и послушно заснули. Мне ничего не стоило бы добавить в историю какой-нибудь душераздирающий поворот, превратив её в леденящую кровь хлебную страшилку: Однажды ночью в пекарню проникает хлебный вор и начинает стаскивать популярные сорта хлеба, только серый хлеб он оставляет лежать. Пекарь – он, как и большинство замонийских пекарей, четырёхрукий хоавиф – просыпается от шума и застаёт вора врасплох. Потрясающее открытие в ночи: это его считавшийся пропавшим брат, который из-за проваленного экзамена на пекаря попал в боло́тные пираты, где во время рыбалки крокодиловый акул откусил ему все четыре руки. Руки были заменены болотным знахарем на щупальца осьминога, которые он пришил ему в грозовую ночь. С этими мощными щупальцами осьминога подлый хлебный вор набрасывается на ненавистного брата и начинает его душить. Завязывается смертельная схватка.
Тут можно было бы переключиться на внутренний монолог серого хлеба, который бессильно наблюдает за происходящими событиями. Он мог бы оплакивать свою неподвижность и бесполезность, искусно перемежаясь сценами битвы, бушующей в пекарне: мука вздымается в воздух, буханки летают, тесто разливается, возможно, короткая дуэль двумя хлебными лопатами. Затем вору удаётся захватить брата в осьминоговый удушающий захват и сунуть его голову в горячую печь. При этом они задевают полку с серым хлебом, и тот, теперь твёрдый и тяжёлый, как кирпич, падает на голову душившего. Последний получает перелом основания черепа, но и полное очищение: он отрекается от хлебных краж и начинает работать в пекарне, потому что его щупальца осьминога отлично подходят для замешивания теста. А засохший хлеб получает почётное место на полке, где и остаётся лежать во веки веков. Мораль: нужно просто достаточно долго оставаться на одном месте, и оно само собой станет правильным – или что-то в этом роде.
А теперь представьте, что эта история натворит с ребёнком: он ещё долго будет лежать в постели, широко открыв глаза, и мечтать стать серым хлебом, а затем погрузится в беспокойный сон, в котором его будут одолевать крокодиловые акулы и чудовища с усаженными присосками цепкими руками. Задача действительно талантливого автора сказок на ночь – противостоять искушению нагнетать напряжение и сделать свою историю максимально усыпляющей, если он хочет привести этот литературный жанр к его истинному предназначению: гипнотизировать детей, чтобы они заснули. Поэтому моя хлебная история – скорее о лежании как таковом, высыхании и усталости материала, о прославлении неподвижности и нежелания чего-либо, и о погружении в состояние абсолютного отказа от событий, короче говоря: о сне.
И я могу вас заверить, что это в высшей степени удалось мне во всех рассказах моего сборника «Засохший серый хлеб и другие сказки на ночь». В нём речь идёт исключительно о мёртвых, тяжёлых предметах, таких как кирпичи, валуны или списанные жернова, он напечатан на тяжелейшей гральзундской железнодревесной бумаге, продаётся по цене, которая по сравнению с предлагаемым литературным качеством и практической ценностью даже самому скупому скряге должна показаться подарком, и доступен во всех книжных магазинах, которые не позволяют таким горе-критикам, как Лаптантидель Латуда, диктовать свой ассортимент.
Это ты, Латуда, так мученически стонешь?
«Да этот малый действительно рекламирует свои собственные книги!» – слышу я твой стон. Ну, как ты, возможно, заметил, я сделал это в рамках мифорезовского отступления, что, в свою очередь, вполне литературно. У нас, у авторов, и так слишком мало возможностей указывать на достоинства наших произведений – почему бы не делать это в наших собственных? До сих пор это было возможно только на обложках, из-за традиционных границ стыдливости. Но мифорезовское отступление – это зона, свободная от стыда, в которой явно разрешается давать волю любому спонтанному импульсу, в том числе и потребности в саморекламе. Да, было бы даже возможно сдавать пространство мифорезовского отступления в аренду другим в коммерческих целях. Скажем, фабрике маринованных огурцов, которая хотела бы подчеркнуть пользу своих уксусных плодов. Или коллеге-поэту, который уже добился больших тиражей и может раскошелиться на пару золотых мешочков в рекламных целях. Почему бы и нет? Это пространство, свободное от критики и морали, почему бы не заработать на нём немного денег? По-моему, это достойнее, чем изображать литературного клоуна на платных чтениях. Будущие поколения поэтов будут благодарны мне за этот новаторский шаг. Могу уже сейчас сказать: пожалуйста. На чём мы остановились?