Его отваривали, обессоливали, сушили, замораживали, намагничивали, а затем превращали в порошок, и употреблять его можно было только в табачной смеси, выкуривая в крошечных дозах.
Некоторые коллеги-художники попробовали и пообещали мне сенсационные видения и художественное вдохновение самого устойчивого рода. Это радикально повлияет на мою жизнь и мою творческую работу, заверили они меня, – что, к сожалению, должно было сбыться, но не так, как я надеялся.
Что ж, художник обязан опьянению. По крайней мере, молодой горячий писатель охотно в это верит, когда печень и почки все еще само собой разумеющееся дело работают сверхурочно.
Мы собрались впятером в задней комнате притона, выпили шнапса из скорпиона для храбрости и набили трубку табаком с ведьминым грибом. Я сделал из нее глубокую затяжку. На вкус было горько и едко, и у меня сразу же потемнело в глазах. Мне показалось, что подо мной разверзлась земля, и я упал в глубокий колодец.
На стенах колодца росли странные растения, фиолетовые побеги с гладкой поверхностью, медузообразные грибы, колышущиеся водоросли. Я падал и падал, но без всякого страха, в нарастающем восторге.
Затем я открыл глаза. Я все еще сидел в кругу своих друзей-художников, но они превратились в четырех всадников Апокалипсиса. На плечах у них были черепа, и когда они смеялись, из их жутких челюстей вылезали черви и мотыльки. Поэтому я снова закрыл глаза и продолжил падать. Насколько было ясно, я находился под Замонией. Яд гриба внушил мне, что я могу провалиться сквозь землю, я увидел пылающих лавовых червей и чудовищных многоножек, которые прокладывали здесь себе путь, я пронесся мимо скелетов динозавров, размером с парусные корабли, мимо гигантских алмазов и целых саблезубых львов, заключенных в янтарь. Затем я внезапно оказался на открытом воздухе, я провалился сквозь крышу гигантской пещеры, стены которой мерцали призрачным синим цветом. Наконец я приземлился, и приземлился неудачно. Я упал в чан с густым маслом, и чан был из камня и размером с кратер вулкана. Казалось, его подогревали снизу, масло начало кипеть и проникать в мои конечности, делая меня тяжелым, черным и отекшим. Только сейчас я заметил, что чан полон живых существ: вольпертингов и фернхахенов, и кровохлебов, и наттифтоффенов, и любых других мыслимых замонийских форм существования. Я видел, как эти существа сварились в масле и растворились. И тут произошло самое ужасное: я почувствовал, как мое собственное тело растворяется, как мои руки и ноги отваливаются от меня и уплывают в масле. Наконец моя голова тоже отделилась, а затем масло снова закипело, и все конечности, туловища и головы в чане ужасным образом снова слепились вместе. Моя голова сидела на туловище фернхахена, у меня были руки с клешнями и волосатые ноги кровохлеба. Затем я потерял сознание.
Когда я очнулся от бреда, четыре всадника Апокалипсиса снова превратились в моих друзей-художников, а моя голова, казалось, была наполнена кипящим свинцом.
После этого случая я полгода писал как одержимый. Я писал почти без перерыва, прерываемый лишь несколькими часами кошмарного сна, самое большее каждую третью или четвертую ночь. Я не знал, что я пишу на совершенно неизвестном мне языке, я просто строчил, полностью осознавая важность того, что я делаю, абсолютно невосприимчивый к попыткам моих друзей вытащить меня время от времени на свежий воздух. Если бы они время от времени не совали мне в рот кусок хлеба или не вливали немного воды, я, вероятно, умер бы от голода или жажды. Наконец мой писательский запой прошел, и вместе с ним исчезли последние симптомы употребления грибов. Я написал целую книгу, книгу на много сотен страниц. Я сделал это без каких-либо исправлений, без малейших колебаний, как будто мне это продиктовали. Когда я попытался расшифровать эту абракадабру, после долгих раздумий я наконец обнаружил, что произведение начинается с конца – а именно с последней буквы всего текста. Я писал на замонийском – но задом наперед.
Затем я переписал текст в обратном направлении, мне нужно было просто читать его справа налево. Это было самое ужасное и ужасающее, что я когда-либо читал – а я читал много плохих текстов своих коллег, можете мне поверить, не говоря уже об автобиографии Лаптантиделя Латудаса. Простите мне мою маленькую шутку, но это болеутоляющий рефлекс на воспоминание о демоническом содержании конгломерата зверств, написанного мной в бреду. Только самый мрачный юмор может иногда изгнать призраков, которые преследуют меня снова и снова с тех пор, как я сделал эту запись. Книга была о вещах, об идеях, о желаниях, о формулах и пророчествах, которые никогда нельзя произносить. "Кровавая книга" была по сравнению с ней сказкой на ночь. Я знаю, мои уважаемые читатели, вы жаждете узнать невыразимое, но вы должны благодарить меня на коленях за то, что я соблюдаю данное себе обязательство молчать. Это единственная книга, которую я никогда не опубликую. Я запечатал ее в жидком свинцовом стекле и закопал в таком месте Замонии, которое известно только мне и одноглазым циклопическим грифам, которые кружили надо мной в это время.