Мурена потеряла четыре зуба, когда её челюсти захлопнулись в пустоте. Её жертва внезапно исчезла, скользнув вверх. Это было неслыханно и вообще невозможно. В ярости она немедленно бросилась в погоню.
Голова Крете вынырнула из зыбкой травы. Она крепко держалась за язык, фыркала и выплёвывала пучки синей травы. Орхидея подняла Крете из взволнованной колышущейся массы. Она барахталась над лугом и жадно глотала свежий воздух, когда мурена вынырнула под ней и разинула свою многозубую пасть.
— Мурена! — закричал Энзель. — Выше! Выше!
— Хирррмпф! — издала звук орхидея и подняла Крете так высоко, как только могла.
Мурена щёлкнула зубами, во второй раз впустую, на этот раз потеряла три зуба, яростно потрясла заболевшей челюстью и снова нырнула в травяное озеро. Ещё немного шелеста и волнения в траве, со дна озера раздалось разочарованное шипение, затем снова воцарилась тишина.
Орхидея мягко опустила Крете между собой и Энзелем. Крете упала на колени, хрипела и откашливала куски травы.
— Вот видишь! — пожурил её Энзель, подняв указательный палец. — Не каждый шаг — это шаг в правильном направлении.
— Ого, так вот что такое передвижение! Это же просто фантастика! — Орхидея без умолку болтала с тех пор, как Энзель и Крете её выкопали.
Энзель нёс её обеими руками перед животом. Несмотря на свой внушительный размер, она была очень лёгкой, ведь она была растением и не имела тяжёлых мышц или костей.
— Я чувствую ветер, хотя он совсем не дует. Постоянно новые впечатления, очень волнующе. Там! Дерево! Там — ещё одно дерево! Удивительно! Я и понятия не имела, что я упускаю. Жизнь до сих пор проходила мимо меня.
— К этому привыкаешь, — ответил Энзель. — Ты уже нашла место, куда мы тебя посадим?
— Нет. Можно ещё дальше?
Сколько бы цветок ни говорил, было очевидно, чего он хочет. Или, вернее: чего он не хочет. Прежде всего, она больше не хотела прозябать среди всех этих чужеродных растений, она искала более умеренную среду. С инстинктом, которым может обладать только растение, она направляла Энзеля всё дальше и дальше в местности, где росла знакомая лесная флора.
— Смотри — дуб! — крикнул Энзель.
— Там — крапива! — ответила Крете.
— Теперь налево! — скомандовала орхидея.
Ни Энзель, ни Крете не смогли бы назвать растение, которое теперь всё чаще встречалось на их пути, — Флоринтийская Богородичная Соломка, — но они часто видели его в рощах своей родины. Там были и августовские цветочки, и подмаренник, шафрановая цимелла и восточнозамонийский придорожник. Трава была зелёной, а кора большинства деревьев — коричневой. Сумерки уже давно сгустились, но окружающий лес снова стал таким знакомым, что Энзель и Крете воспрянули духом. Больше никаких танцующих папоротников, в основном успокаивающая зелень листвы, ели и дубы. Они решили разбить ночной лагерь. Энзель выкопал небольшую ямку, в которую они временно посадили орхидею. («Но только временно!» — ворчал цветок и указывал на несколько чёрных грибов, которых он не мог принять в качестве постоянных соседей.)
Затем брат и сестра улеглись на лесную подстилку, а орхидея нежно раскинула над ними свои листья. Наступила третья ночь, и на этот раз Энзель и Крете решили (каждый про себя, чтобы не пугать другого) не спать. Крете то и дело щипала себя за руку, а Энзель, как настоящий часовой, чьей задачей была повышенная бдительность, сосредоточился на звуках леса. Через полчаса они оба крепко спали.
Ни Энзель, ни Крете, ни орхидея не услышали, как что-то в лесу проснулось, чтобы выйти на охоту. Они не услышали, как оно, потрескивая и хлюпая, выросло из земли. Сначала послышалось глубокое хлюпанье, прерывистый звук, затяжной и нереальный. Затем по лесу разнёсся высокий, тонкий звук, словно из стекла. Брат и сестра проснулись вместе с орхидеей.
— Кто-то музыку играет, — прошептал Энзель.
— Ты это называешь музыкой? — Крете вздрогнула.
— Я знаю этот звук, — сонно пробормотала орхидея. — Как же я его ненавижу.
Звук становился всё выше, громче, пронзительнее. Везде в подлеске что-то шуршало, со всех сторон раздавалась встревоженная возня мелких животных, птицы с криками метались в панике. Над всем этим висел этот бестелесный и бездушный звук, казавшийся неземным.
Крете попыталась определить для себя, что не так с этим голосом. Слово "неправильный" не подходило, он пел не фальшиво, а — задом наперёд! Вот что это было, голос, казалось, не издавал звуки, а всасывал их. Это было похоже на последний отчаянный вздох умирающего, жутко растянутый во времени.