"Но в прошлый раз он ведь тоже дал нам правильный совет".
"Это был трюк, чтобы заставить нас сделать неправильно. Посмотри на Орхидею". Крете указала на только что посаженный цветок на краю сада. Она оживленно болтала с окружающими маргаритками.
"Посмотри, как ей здесь хорошо", - сказала Крете. "У нее есть природные инстинкты. Разве она поселилась бы рядом с ведьминым домом?"
"Она ведь выдержала соседство с Пожирающим оленей Травяным озером", - возразил Энзель. "Мы даже не знаем, злая это ведьма или добрая".
"Ты забыл мертвых животных?"
"Может быть, в лесу эпидемия, - кроме того, что это доказывает? Это не доказательство того, что в этом доме нет ведьмы".
"Там нет ведьмы". Крете топнула ногой.
"Может быть, и есть!" - возразил Энзель.
"Нет ее".
"Есть".
"Нет".
"Есть".
"Нет".
"Кхе-хе-хе", - проворчал горный тролль.
"Погоди-ка!" - сказал Энзель. "Только что я был за то, чтобы войти в дом, а ты был против. Этот тролль совсем запутал нас".
Энзель и Крете сердито посмотрели на ухмыляющегося гнома.
"Осторожно!" - закричал в этот момент горный тролль и, широко раскрыв глаза, указал на что-то позади них. "Ведьма! Позади вас!"
Энзель и Крете резко обернулись. На веранде никого не было. Дверь была закрыта, как и прежде. В окне тоже ничего не было видно.
"Странно", - сказал горный тролль, - "но я мог бы поклясться, что ведьма просунула свой длинный нос в дверь. Кхе-хе-хе".
Энзель и Крете снова повернулись к нему. Но горного тролля уже не было. Поляна была пуста, как и веранда.
"Я думаю, мы начинаем терять рассудок от голода", - сказал Энзель. "Я сейчас войду и посмотрю, есть ли там что-нибудь поесть".
Он ступил на деревянную лестницу. Ступенька так громко скрипнула, что Крете вздрогнула. Она внимательно наблюдала за опушкой леса.
Дверь была лишь приоткрыта. Энзель толкнул ее, и она бесшумно распахнулась, словно смазанная маслом. Энзель просунул голову внутрь и огляделся.
"Боже мой!" - сказал он. "Это... в самый раз!"
Это было единственное слово, которое пришло ему в голову.
Дом был действительно обставлен так, что казался Энзелю совершенно идеальным. Вся мебель, стулья, стол, печь и камин, даже горшки и кувшины на полках, казалось, были сделаны для гномов. Или, скорее, для детей гномов. Словно этот дом был сшит на заказ для Энзеля и Крете.
"Здесь живут очень маленькие гномы", - сказал Энзель. "Бывают ли ведьмы-карлики?"
Крете последовала за Энзелем, осматривая внутренности жилища и испытывая странное чувство. Ей впервые в жизни показалось, что она находится в комнате, которая принадлежит ей. На ферме ее родителей она была дома, но там все было приспособлено к размерам взрослых. На мебель приходилось взбираться, во время еды она едва доставала подбородком до края стола, банки с печеньем стояли в недосягаемой высоте. Здесь все было совсем по-другому. Крете почувствовала, что ее воспринимают всерьез.
Энзель, казалось, испытывал нечто подобное, потому что он удовлетворенно ухмыльнулся, подойдя к очагу. Дома ему понадобился бы стул, чтобы увидеть, что на нем стоит. Это был маленький горшок. "Посмотри, Крете", - сказал он, - "я могу заглянуть в горшок сверху. Сам. Никому не нужно меня поднимать". Он приподнял крышку горшка.
"Клецки", - простонал он. "Клецки в густом соусе". Крете подпрыгнула и заглянула в горшок. В нем лежали четыре клёцки в густой, темной, бархатистой подливе. Водяной пар поднимался вверх и доносил до их ноздрей аромат сливочного соуса. Пахло тимьяном и пряниками, и казалось, что блюдо еще теплое. Энзель причмокнул губами.
"Я съем одну из этих клёцок", - решительно заявил он. "Мне плевать, кто их приготовил, ведьма, гном или лесной страж". В его голосе появились героические нотки. "Я съем эти клецки, даже если это будет последнее, что я сделаю".
Крете уже накрывала на стол.
Удивительно, как меняются вкусы на протяжении жизни. Принято считать, что с возрастом они становятся тоньше, изысканнее и чувствительнее. Я считаю это идеализацией процесса старения, слухом, пущенным сластолюбивыми старикашками, которым трудно смириться со старостью. Я убежден в обратном. Я думаю, что вкус наиболее восприимчив и чувственен в детстве. Как чутко он реагирует на горечь и терпкость пищи, как тянется к сладкому. Как строго отделяет съедобное от несъедобного, как радикально осуждает одни продукты, чтобы возвысить другие. Вот что я называю истинным гурманством, полным страсти и неприятия. Пылкая, слепая любовь и яростная, несправедливая ненависть, и ничего между ними нет. Во взрослом возрасте на такое уже не способен, начинаешь взвешивать, становишься мягким и беззубым, принимаешь любые размякшие овощи. С каждым годом не только зубы, но и язык и нёбо притупляются, изнашиваются от повседневного использования и разнообразия блюд и специй. Считается вершиной гурманской изысканности умение проглотить живую, дышащую, воняющую гнилой медузой устрицу, а на самом деле это лишь печальный конец карьеры вкусовых рецепторов.