Они хотели тайком пробраться обратно на тропу и сделать вид, будто ничего не произошло. Сейчас они шли уже добрых два часа, и пение стражей они тоже давно не слышали.
Они вышли на поляну, на которой лежал поваленный гигант. Он был полым и чёрным, обугленным, как будто в него ударила молния и он выгорел изнутри, вероятно, много лет назад, потому что он был покрыт губками и грибами и глубоко ушёл в землю. Его вид снова разжёг фантазию Энзеля. Большое отверстие в стволе выглядело как зияющая пасть, из которой свисал толстый зелёный моховый язык, дупло напоминало глазницу в черепе, а единственная оставшаяся ветка отчаянно тянулась вверх, похожая на коготь мёртвой птицы.
Энзель знал из Лесной школы Баумингера, что Цветные медведи в обитаемой части Большого Леса не терпят поваленных деревьев, потому что в них могут образовываться опасные колонии Диких шершней. Поваленное дерево означало, что Энзель и Крете больше не находились в цивилизованной части леса. Энзель и Крете заблудились в Большом Лесу.
Что ж, до этого места эта замонийская сказка казалась вам знакомой, не правда ли? Или, по крайней мере, одноимённая детская песенка: «Энзель и Крете пошли в лес»... Только слегка модернизированная версия, история с Лесом Цветных Медведей, заставила вас продолжать читать, верно? Что ж, это был небольшой профессиональный трюк, чтобы заставить вас дочитать до этого места — если вы читаете это предложение, значит, вы попались. Разрешите представиться?
Меня зовут Хильдегунст фон Мифорез, и вы, вероятно, достаточно хорошо меня знаете. Вероятно, в Замонийской начальной школе вам приходилось заучивать наизусть мою «Личинку Мрачной Горы» до тех пор, пока у вас не воспалялись миндалины. Это недостаток того, что принадлежишь к форме существования, которая, если повезёт, может дожить до тысячи лет: самому приходится переживать, как становишься классиком. Это похоже на то, как если бы тебя заживо съедали черви. Но речь здесь идёт не о чувствах успешного писателя.
Тогда о чём же? Речь идёт о великом, конечно: вам, читатель, позволено быть свидетелем звёздного часа замонийской литературы. Возможно, вы ещё не заметили, но вы уже находитесь в центре разработанной мной совершенно новой писательской техники, которую я хотел бы назвать мифорезовским отступлением.
Эта техника позволяет автору вмешиваться в любом месте своего произведения, чтобы, в зависимости от настроения, комментировать, поучать, сетовать, короче говоря: отклоняться от темы. Я знаю, что вам это сейчас не нравится, но дело не в том, что нравится вам. Дело в том, что нравится мне. Знаете ли вы, как утомительно для писателя поддерживать равномерный поток своего повествования? Конечно, нет, откуда вам, простому потребителю, это знать? Для вас утомительная часть заканчивается походом в книжный магазин, теперь вы развалились в своём любимом кресле с чашкой горячего медового молока, погружаетесь в поток искусно сплетённых слов и предложений и позволяете ему нести вас от главы к главе. Но, может быть, вы хотя бы раз попытаетесь представить себе, как сильно автора иногда раздражают его персонажи, принуждение к событиям, рутина диалогов и обязанность описания? Как мучительно для него постоянно формулировать в изящных строфах или безупречной прозе? Как он тогда жаждет растянуть дугу напряжения, наплевать на повествовательную связность и художественное оформление и просто немного поболтать?
О чём? Да о том, о чём ему в данный момент вздумается — какое вам дело? Разве я указываю вам, о чём болтать в свободное время? Мифорезовское отступление наконец-то даёт замонийскому писателю свободу, которая обычно считается само собой разумеющейся — говорить, как на душу ляжет. Не задумываясь о том, что какой-нибудь завистливый сопляк из литературной критики может об этом подумать. Не рассчитывая на то, что за это будет присуждён Гральзундский Слог. О чём? Как насчёт погоды, например? Или проблем, которые у меня иногда возникают с желчным пузырём? Или как насчёт того, чтобы я описал вам самое близкое мне место, моё рабочее место? Разве это не очень интересно: знаменитый поэт открывает своё святилище, свою многократно запертую писательскую келью, и приглашает читателя войти, чтобы тот мог вдоволь там порыться.
Да, проходите, пожалуйста, вот мой рабочий стол: пять квадратных метров редчайшей древесины Нурненского леса, отполированной до блеска и окрашенной в голубой цвет, испятнанной брызгами чернил и спонтанными стихотворными строками, стоящий на четырёх прочных точёных ножках прямо под большим окном из трёх частей. Из него открывается вид на мой великолепный, дикий сад, в котором замонийская мелкая флора ведёт драматические битвы за существование, что немало способствует оплодотворению моего воображения. В данный момент я могу разглядеть лишь то немногое, что освещается мерцанием отдельных светлячков, потому что ночь почти безлунная. Горящие свечи погружают мой кабинет в тёплый, слегка колеблющийся свет, мой любимый вид освещения, создаваемый семью сальными огарками в серебряном подсвечнике Гральзундской металлургической мануфактуры, который я приобрёл на барахолке у торгующегося Мидгардского гнома. На семи ветвях подсвечника на древнезамонийском языке выгравированы семь основных добродетелей поэта: