И он никогда в жизни не посмел бы поведать об этом кому бы то ни было, даже Господу Богу, в которого убежденно не верил. И гордился тем, что Его нет, так, будто в том была его собственная заслуга.
— Но что же мы будем делать с твоими украшениями? Ведь вручение через пять дней!
Волшебник Фельдман совершил чудо: так загримировал потомка богов, что и сам Посейдон не разглядел бы. И лишь во время банкета в Доме кино на Васильевской улице, когда все больше разглядывали два золотых профиля на лацкане незримовского пиджака, чем лицо лауреата, грим пообносился, и Шукшин обратил внимание:
— Это кто тебя? Меньшевики или эсеры?
— Нашлись контрики, — ответил свежеиспеченный лауреат. — Но не безответно. Им никакой грим не поможет.
— Это ты молодец. И женулька у тебя все хорошеет. Когда?
— Всему свое время.
— Не затягивайте. Хотя она у тебя еще молоденькая, успеет. Институт-то окончила, Марфа Посадница?
— На четвертом пока.
— Слушал недавно по радио, как ты стихи Тютчева читала... Вот говорят: объеденье, загляденье, а когда заслушаешься, нет такого слова. А зря.
— Заслушенье, что ли?
— Слухо... слушо... Эх, черт, так сразу и не придумаешь!
Как весело, как удачно и с какими изюминками заканчивался тот год. «Голод» во всесоюзном прокате занял почетное третье место: после четырехсерийного фильма «Щит и меч» с безумным количеством зрителей, за 200 миллионов, после кеосаяновских «Новых приключений неуловимых» с 66 миллионами любителей боевиков, 55 миллионов почтили память блокадников, придя на незримовский шедевр.
Жаль только, отец не дождался сыновних успехов — ни заслуженного деятеля, ни трудовика, ни братьев, ни третьего места в прокате! Так и не узнает теперь!
— Да все он знает, — возразила Арфа, когда в такси возвращались пьяненькие.
— Как это он знает?
— Мертвые не умирают. Они где-то. И все видят.
— Не матери... риалисти... ческий подход.
— Вот и не матери! Тебе бы все материализм. Материалист несчастный. Марксист-ленинист, одно слово.
На другой день решили от всех сбежать в Прибалтику. День рождения Эола отмечали в Таллине, Новый год в Риге — красота! Сладкая жизнь продолжалась. Каждый день жалели о вчерашнем дне, навсегда ушедшем в прошлое.
Когда вернулись с балтийских берегов, на Эола наконец насели — должок платежом красен. Саня уже в ноябре по намёткам Незримова сварил великолепный сценарный борщ, не густой и не жидкий, с чесночком и перчиком, разными изысканными приправами, и, посидев над ним еще пару вечерочков, подали сие блюдо на стол эсерке, как потомок богов называл СРК — сценарную редакционную коллегию. И напились вусмерть, с каждой рюмкой выдумывая новые и новые предполагаемые зуботычины, которые им светило получить после того, как эсерка прочтет. Когда опустошили вторую бутылку коньяка, внезапно, словно луч озарил обоих, и Ньегес пробормотал:
— А вдруг чудо? Вдруг эсерке понравится? Ведь такое бывает — предвидишь одно, а получается совсем противоположное.
— Нет, Сашуня, — похлопал режиссер сценариста по плечу, неосторожно поцарапав тому пьяным пальцем щеку. — Наш с тобой Ильич — полнейший непрохонжонков!
— Это ты смешное слово придумал! — заржал испанец. — Ёл, я тебя обожаю. Из всех режаков ты самый остроумный парень.
Арфа только тихонько похихикивала, глядя на двух пьяных, которых она очень любила, — мужа как своего обожаемого мужчину, а Сашку как его лучшего друга. Зря он не его тогда выбрал свидетелем на свадьбе. Где там этот Шукшин, ищи-свищи, а Конкистадор — вот он, всегда рядом. Недавно он где-то тайно начитался Гумилёва и стал Конквистадором.
— Я конквистадор в панцире железном, я весело приветствую звезду!.. — гремел он, подвыпив.
— А вот и она, звезда твоя осветительная, — ржал Незримов, когда в момент чтения стихов в дверь позвонили. Надя приехала за мужем и увезла его в свою тихую и светлую гавань. На «Мосфильме» она по-прежнему работала осветительницей и числилась среди лучших.
В январе Эол пережил сильнейший приступ тошноты на премьере «Братьев Карамазовых». Тошнота явилась в своем привычном виде, вполне самостоятельная, но потомок богов поступил нечестно, списав ее на последнюю работу покойного Пырьева, домонтированную самими братьями Карамазовыми, Дмитрием и Иваном, то бишь игравшими их актерами — Михаилом Ульяновым и Кириллом Лавровым. К лету они готовили к выходу и третью серию картины.
— Все, не могу, меня уже тошнит от всего этого! — возмутился он настолько громко, что сидевший неподалеку режиссер Мачерет возмутился в свою очередь: