Всем это показалось смешно.
— Ага, это я его туда привел и посадил! — крикнул Незримов.
Первоапрельский бунт вгиковцев продолжался. Милиция оказалась недалеко. Всех арестовали, повели в ближайшее отделение. Уже здесь забава прекратилась, и Эол первым вызвался давать показания. Допросив ребят, всех отпустили, кроме него.
— Вы, стало быть, пойдете по этому делу в качестве сообщника.
— Да какое дело, товарищи, я же говорю, просто розыгрыш. С первым апреля.
— Это уж смотря как подобные розыгрыши квалифицирует следственная комиссия. Возможно — как антисоветскую пропаганду.
— Где же здесь антисоветская? Мы же говорили о снижении цен, а не о повышении.
— Но его на самом деле не предвиделось — стало быть, косвенно вы обвинили наше государство в том, что оно не снижает цены.
Эол призадумался. Да, смотря как повернут. Глядишь, и попались они с Колей. Вскоре Рыбникова тоже доставили под стражей. Незримов ожидал обвинений в предательстве, но Коля задумчиво произнес:
— Да, братцы-кубанцы, что-то мы переперчили.
— Эх, Коля, не подумавши, сморозили глупость, — усмехнулся Эол и пропел: — «По тундре, по железной дороге...»
На следующее утро Герасимов лично приехал забирать обоих голубчиков, исторгая громы и молнии:
— Вплоть до исключения из института!
Оказалось, он дозвонился до самого Поликарпа Лебедева, тогдашнего министра культуры, и тот добился, чтобы дело спустили на тормозах. А ведь могли бы и впрямь впаять антисоветскую агитацию, и не за такие шалости людей сажали и даже расстреливали.
— Придурки! — сказал Папа. — Иного слова и не подберешь. На что вы рассчитывали?
— Думали, все поймут, что это розыгрыш, — моргал Коля.
— А почему ты не остановил их, а с ними пошел? — обратился Герасимов к Эолу.
— Так, Сергей Аполлинариевич, сюжет-то какой! Мы же творческие люди...
— Вы пока еще только творческие придурки. — Но аргумент явно понравился мастеру. — Сюжет... Ишь ты! Вот как я теперь буду перед ректором?..
В кабинете у ректора Коля всю вину взял на себя:
— Незримов ни при чем, я его в свои планы не посвящал, лишь попросил в шесть часов как бы включить радиоприемник. Он не в курсе был, какую я лабуду буду гнать.
— Но потом-то он мог приостановить цирковое представление! — возмущался ректор.
— Не мог, он боялся, что ребята меня побьют. Хороший товарищ. Не привлекайте его, пожалуйста, к ответственности.
И Незримова отпустили. Но когда дело вынесли на общее комсомольское собрание института, Эол подумал: нехорошо бросать Колю одного в море обвинений, метнул свой спасательный круг:
— Товарищи! Я считаю, что должен в полной мере разделить участь Рыбникова. Ему выговор и мне выговор. Если его без стипендии оставите, то и меня тоже.
— А почему это вы решили, что дело обойдется выговором? Я предлагаю за подобные шалости исключать из института, — гремел ректор. — Кто за то, чтобы исключить студентов Рыбникова и Незримова?
Встрял Герасимов:
— Товарищи! Предлагаю все-таки на такие меры не идти. Рыбников — талантливейший актер, в нашей мастерской он лучше многих. А Незримов готовится снимать дипломную работу о героизме советских бойцов во время Финской войны. Получено разрешение от самих маршалов Ворошилова и Тимошенко, чтобы актеры исполнили их роли в этой постановке.
И Эола ему удалось отмазать, а вот Колю исключили. Впрочем, втихомолку Аполлинариевич сообщил ему, чтобы снова в петлю не лез:
— Временно, ненадолго. Должны же мы отчитаться перед органами, что меры приняты. Скоро восстановишься.
Вскоре Рыбникова и впрямь восстановили, Герасимов даже дал ему малюсенькую роль в своем новом фильме, но без указания в титрах. Да, собственно, какая там роль! На свадьбе выпляснулся на втором плане и потом стакан поднял и запел где-то совсем уж на задворках экрана.
В съемках картины «Сельский врач» участвовали многие бывшие и нынешние студенты Мамы и Папы, в основном, конечно, актеры, благо снимали недалеко от общаги — в Четвертом Сельскохозяйственном проезде, на студии имени Горького. Кроме Коли, в эпизодиках маякнули Володя Маренков, Колька Сморчков, Кларка Румянова да Алька Румянцева. Молодых режиков тоже задействовали, пусть поучатся у своего мастера. По очереди шастали на съемочные павильоны — и матерые, прошедшие войну Сегель с Ордынским, и подающие большие надежды Кулиджанов с Незримовым, и серенькие Бобровский с Кавтарадзе, и совсем блёклые Махмудбеков с Хачатуровым, да всякие румыны и болгары — Мирчо, Янчо, Вовчо, Гочо. Еще имелся в наличии один монгол и даже один индонезиец.