— Нехорошо, Ёлчик, не становись обиженным.
— При жизни все захапывал, а помер — ему еще валят! Пырьев-Упырьев! — Но все же послушался жену-призершу, оторвал зад от кресла.
— Для награждения на сцену приглашаются артисты Кирилл Лавров и Михаил Ульянов. Именно они довели фильм «Братья Карамазовы» до завершения, когда великого режиссера не стало. Им вручается специальная золотая премия.
— Понятно, потому что посмертно. Вместо Большого приза — золотая спецпремия, — пояснял Конквистадор.
— А то мы без тебя не поняли, — огрызнулся Незримов, с ненавистью глядя на важные морды Лаврова и Ульянова. Вот сейчас бы выйти да дать им по этим мордасам.
Чего-то там еще говорят, выступают. Сплошные штампы. Все хлопают. Чему хлопаете, идиоты? Наконец Лавров с Ульяновым смирили свое красноречие, нехотя уходят со сцены. Кончен бал, погасли свечи. А Герасимов еще подмигивал...
— И наконец, Большой приз шестого Московского международного кинофестиваля...
— Как? Все-таки Большой тоже будет? — удивился Ньегес.
— Присуждается советскому кинорежиссеру...
Ага, держи карман шире!
— ...Эолу Незримову. За фильм «Голод». О героизме советских людей в блокадном Ленинграде.
— Иди, альмахрай, получай! — крякнул Ньегес.
Из Незримова чуть не вырвалось какое-нибудь непотребство, настолько не ждал уже. Ноги сначала еле двигались, а потом зашагали все увереннее и горделивее. Вот она, сцена его московского триумфа. Герасимов несет ему ящичек, надо его взять и открыть створки, показать всему миру, что там внутри, а внутри — взмывающая ввысь звезда, подобие памятника покорителям космоса, открытого пять лет назад около ВДНХ. А статуэтка уже к первому московскому была изготовлена по макету, Бондарчук из рук Герасимова ее принимал за «Судьбу человека». После Сергея Федоровича, на втором московском, ее получали Чухрай за «Чистое небо» и японец Синдо за «Голый остров», на третьем — Феллини за «Восемь с половиной», на четвертом — опять Бондарчук, за «Войну и мир», и венгр Фабри за «Двадцать часов», а в позапрошлом году, на пятом, Герасимов за «Журналиста» и другой венгр — Сабо за фильм «Отец». А сегодня — Эол Незримов!
Боясь уронить, он открыл створки, показал всем свою награду, подошел к микрофону, произнес:
— Огромное спасибо за оценку нашего труда. Эта награда по заслугам принадлежит не только мне, но и замечательному сценаристу Александру Ньегесу, похлопайте ему, вон он встает. А также — Георгию Жжёнову. И всем артистам. И оператору Виктору Касаткину. И прототипу главного героя — выдающемуся хирургу Григорию Терентьевичу Шипову. И конечно же моему дорогому учителю Сергею Аполлинариевичу Герасимову. А еще я хочу сказать, что самым ценным призом за наш фильм стало то, что мне вручила бывшая блокадница, — сохраненный ею хлебный паек, те самые сто двадцать пять грамм. Вот они у меня в кармане, как талисман.
Он извлек из кармана заветный сухарик и держал его на вытянутой ладони. Эффект превзошел ожидания — весь зал, как на пружинах, вскочил и стал бешено аплодировать блокадному хлебушку. Едва сдерживаясь, чтоб не зарыдать, Незримов вернул паек в карман пиджака и, поклонившись, отправился в свой третий ряд. Надо было непременно как-то пошутить, чтобы не расплакаться, и, садясь рядом с Арфой, он вытащил из ящика статуэтку:
— Вот что со мной происходит, когда я слышу твой любящий голос. У меня взмывает.
Испанец тотчас принялся лапать приз, даже изобразил, будто хочет оторвать кусок:
— Мне же должна принадлежать какая-то часть.
— Пусть он будет то у меня, то у тебя, — предложил Эол. — Когда я буду приходить к тебе в гости, буду приносить, а когда ты ко мне, будешь возвращать.
— Отличная идея!
Потом там же, во Дворце cъездов, шумел банкетище, Брежнев не пожалел деньжищ на угощение, он и сам помелькал на открытии и закрытии, Незримов удостоился его рукопожатия и даже мокрого поцелуя.
— Хорошее кино, — похвалил бровастый генсек. — Предлагаю, товарищи, режиссера Незримова переименовать. Пусть будет Зримов. Хорошо звучит: Эол Зримов. А имя молдавское?
— Нет, Леонид Ильич, древнегреческое.
— Так и у меня древнегреческое! Ну, поздравляю, поздравляю.
И Брежнев понес свою рюмку чокаться с кем-то еще.
— А я тебе говорила, что со мной у тебя теперь все будет как полет в космос! — ликовала жена.
Ньегес опять подколол:
— Ну, теперь ты не Эол, а Эонид!
Казалось, весь мир кино подходил к ним на том банкете, того и гляди, подгребут братья Люмьер, Мельес, Гриффит, Ханжонков, Протазанов, братья Васильевы, Чаплин, Ренуар, Капра, Уайлдер, Флемминг, Феллини, Антониони и прочая киношатия-кинобратия. Кроме Эйзенштейна, которого потомок богов терпеть не мог. А в реальности подплывали к его теплой компашке все, кто присутствовал, и поздравляли, поздравляли, поздравляли. Даже Лавров с Ульяновым, подвыпив, смилостивились: