— Да сколько раз тебе повторять, глупыш, что со мной у тебя все будет тип-топ. — И это она, двадцатитрехлетняя фитюлька, ему, Эолу Незримову, маститому сорокалетнему кинорежиссеру!
Счастливые дни того декабря омрачила смерть поэта. Твардовский после его изгнания из «Нового мира» пережил инсульт, в больнице у него обнаружили вдобавок и запущенный рак легких, и остаток дней Трифонович провел на другой даче, в Красной Пахре, где и умер. Почему-то долго скрывалось, где будут хоронить, и Незримов в последний момент узнал и с трудом пробился на Новодевичье, видел, как в лоб покойного целовал Солженицын, а вдалеке мелькнуло лицо, знакомое по встречам в «Москве», «Национале» и «Метрополе», бровь узнавательно приподнялась, делая знак: мы тут заодно. Стояла сырая, промозглая декабрьщина, и хотелось поскорее сбежать с самого главного кладбища страны после кремлевской стенки.
Но сорок один все равно отмечали с размахом. Конечно, не так, как новоселье, но человек тридцать явилось поздравить и с днем рож, и с зеленым светом новому фильму. А самое приятное — Вася Лановой пришел с новой подругой, Ирой Купченко. Они вместе играли в Вахтанговском, в «Антонии и Клеопатре» по Шекспиру: Вася — Октавия, Ира — Октавию. Теперь они вместе обживались на даче в том же Внукове, на улице с приятным названием Зеленая. Ирина и Марта мгновенно сдружились, они даже чем-то оказались похожи друг на друга, будто сестры, и ровесницы — родились в одном и том же марте 1948-го, только Купченко на двенадцать дней раньше. Ну, здорово! В кино Ира только что начала сниматься, сыграла у Михалкова-Кончаловского Лизу в «Дворянском гнезде» и Соню в «Дяде Ване».
— Только Андроша к ней свои щупальца протянул, а я и перехватил! — виновато моргал глазами Лановой, мол, уж простите, ребята, что так недолго носил траур по Тамаре.
Потомок богов опасался нового визита летучей мыши, но та затаилась на своей даче и почему-то забыла про тогдашние угрозы. И вообще все как будто забыли допекать Эола. давненько не читаны новые сочинения чешской писательницы. не пристают: когда же начнешь снимать про Лысуху? не ставят подножки — снимай что хочешь, ветродуй!
Новый год встречали небольшим кружком у Васи и Иры на Зеленой, и жена Незримова с невестой Ланового просто нашли друг друга, так и щебетали, делясь вкусами, взглядами, пристрастиями, отношением к жизни.
— Я до сих пор во сне летаю, — сказала Ира.
— Я тоже, — хмыкнула Марта, дернув плечиком, мол, подумаешь, удивила. — И Эол Федорович тоже.
— Ты его по имени-отчеству?
— Иногда. Мне нравится его имя-отчество.
— У вас какая разница?
— Семнадцать с половиной.
— У нас с Васей четырнадцать. С Василием Семеновичем.
— Я знаешь как летаю? Например, спешу к кому-то в гости на Новый год и хочу людей удивить, подхожу под окна, подпрыгиваю и лечу к ним, сажусь на балкон: хоп-ля! А вот и я! Не ожидали такого появления?
— Это потому, что ты любишь всех удивлять, — вмешался в разговор Незримов. — Имя поменять — пожалуйста, голос необычнейший — получите, три языка в совершенстве — нате, выйти замуж за известного режиссера — пуркуа па, не пойти в мастерскую к Герасимову и Макаровой — вот вам, а вместо этого в МИД — хоп-ля!
— Не три, а уже четыре, итальянский забыл.
— А какие другие?
— Английский, французский, немецкий. А сейчас начала испанский.
— Вот голова-то у кого! А я летаю в корыстных целях. В детстве мне у тетки ваза нравилась синего хрусталя, мне всегда снилось, что я влетаю к ней тайно и эту вазу — вжик! И теперь, если у кого-то что-то понравится, я понимаю, что не хорошо, но во сне даю себе волю. За кражу во сне ведь не посадят.
— Это очень смешно! — хохотали все.
— У кого какие пилотные цели, — сказал Эол Федорович. — Одним — удивить, другим — стащить.
— Между прочим, она меня у смерти стащила, — сказал Василий Семенович. — Я уж было... А тут она. Вся такая. Летучая.
— Эол Федорович, а какие у вас пилотные цели?
— Не стану скрывать: тщеславные! Сижу, например, на заседании эсерки, скукотища, нудят все, а я тут начинаю медленно взлетать — и под самый потолок. Все смотрят и завидуют: как наш Эол, сволочь, вознесся! А я им: да надоели вы мне все, во где сидите, покедова! И улетаю в распахнутые окна. Лечу низко над улицами, прохожие на меня пялятся, орут: гляди-ка, человек летящий! А я этак невозмутимо: не то что вы, рожденные ползать. Лечу и прилетаю на тот самый балкон, куда моя разлюбезная уже прилетела.
И начался год летучей темы. Пока «Страшный портрет» ожидал своей премьеры, приступили к работе над «Ариэлем». Великолепно написанный Ньегесом сценарий уже не устраивал Незримова, ему хотелось оторваться от беляевской литературной основы, улететь от нее подальше, роман уже не нравился и сценарий тоже.