— За пятьдесят, — прикинул Незримов.
— Староват, — впервые за все время причмокнул Брежнев. А в анекдотах и по телевизору он постоянно чмокает.
— Подгримируют, — сказал режиссер. — Да он уже играл вас в «Солдатах свободы» у Озерова. Сходство с вами несомненное.
— Это точно, — засмеялся генсек. — Помню, я работал на Байконуре и там крутили «Поднятую целину», так меня потом долго Нагульновым дразнили за сходство.
А он славный, подумал Незримов, вновь сподобившись черной икры. Налили по третьей, Брежнев произнес тост за великое искусство перевоплощений, каковым является кино, выпили. От волнения режиссер вдруг слегка поплыл. И совсем внезапно его осенила отмазка.
— Леонид Ильич... Дорогой Леонид Ильич, я так счастлив, что вы выбрали именно меня.
— Вот и славненько.
— Но...
— Что еще за «но»? — вскинул густую бровь генсек.
— Вы не поверите, но это так. Дело в том, что у моих фильмов есть одна странная особенность. Судьбы персонажей отражаются на судьбах исполнителей ролей. Причем нередко весьма трагически.
— Вот как? — Густая бровь поползла еще выше.
— Актер Баритонов играл в моем первом полнометражном фильме роль павшего бойца, и потом его нашли выбросившимся из окна в той же самой позе, в какой он показан мертвым в фильме. Артистка цирка Степнякова играла в том же фильме роль медсестры, которую застрелил финский снайпер.
— Помню этот эпизод.
— Вскоре она насмерть разбилась во время выступления.
— Ишь ты!
— Моя бывшая жена Вероника Новак играла другую медсестру, Красницкую, которую разорвало бомбой. Спустя годы Вероника погибла в авиакатастрофе, и ее тоже разорвало в клочья. Лев Карпов играл роль генерала Тучкова, погибшего на Бородинском поле, и потом попал под поезд, погиб. И таких примеров я могу перечислить множество.
— И что же? — Брежнев уже нахмурился.
— Если я буду снимать «Малую землю», там придется показывать гибель наших воинов, и в немалом количестве. Представляете, сколько актеров и участников массовки потом погибнет?
— Ёлфёч... — попытался что-то озвучить Адамантов, но генсек его перебил:
— Я не понимаю, вы что, шутите?
— Нисколько, Леонид Ильич. Дорогой Леонид Ильич...
— Ну ты и гусь! — засмеялся Брежнев. — Говорили мне, что ты тот еще гусь, а ты и вправду лапчатый.
— Когда я осмыслил этот странный закон воздействия ролей в моих фильмах на судьбы их исполнителей, я дал себе слово, что впредь ни в одном моем фильме не будет ни убитых, ни покалеченных. Как у Данелии. Как у Гайдая. И вообще, я с горестью осознал, что мировое искусство и литература питаются человеческим несчастьем. В большинстве. У людей горе, а писателям, художникам, режиссерам — пища для их творений. Я не могу больше участвовать в этом. Поймите меня. Не имею права. Слово себе дал.
— Налейте, — приказал Брежнев Адамантову, и тот от ужаса происходящего все перепутал: Незримову плеснул «Зубровки», а себе и Брежневу — коньяка. — Давай выпьем за то, чтобы ты не валял дурака, — сурово произнес Брежнев. — Такие предложения с неба не на каждого сваливаются.
Выпили. Незримов поставил на стол пустую рюмку и твердо отчеканил:
— Делайте со мной что хотите, но я не имею права снимать, как гибнут люди. Я не шучу. Мои фильмы чудовищным образом сбываются. Леонид Ильич! Любой с радостью согласится. А мне... Посодействуйте. Я давно горю желанием снять кино про Гагарина, а вы, как известно, лично курировали подготовку первого космонавта в космос.
— Даже первую Гертруду за это получил, — подбоченился Брежнев.
— Героя Труда, — пояснил Адамантов, будто Незримов не знал, что орден Ленина в шутейном обиходе — картавенький, орден Боевого Красного Знамени — боевичок, Трудового Красного Знамени — трудовичок, а Героя Соцтруда — Гертруда.
— Про Гагарина хочешь? — заметно подобрел Брежнев. — А роль тогдашнего председателя Верховного Совета там будет?
— Несомненно. И как раз Матвеев по возрасту подойдет, — ликовал Незримов, что, судя по всему, наказания не последует и, быть может, даже дадут снимать про Гагарина.
— Ишь ты, подойдет ему, — улыбался генсек. — Ну ты и гусь! Ловко «Малую землю» на Гагарина променял. Ну ладно, закусили, и хватит, мне еще работать надо, это у вас одни фигли-мигли на уме. А скажи, Эол Федорович, каково твое мнение о загранице?
— О загранице? — удивился потомок богов. С чего это вдруг? — Если честно, то Запад вообще-то не очень загнивает, Леонид Ильич. Хорошо живут, сволочи.
Видно было, что Адамантов готов под малую землю провалиться.