— Прожить с режиссером десять лет — это уже триумф воли, — сказал Говорухин.
Даже печальный Александров явился в компании с Раневской, сыном Дугласом и женой Дугласа Галей, манекенщицей Московского дома моделей. Орлову-то похоронили уже три года назад, в январе 1975-го, рак поджелудочной. Незримовы тогда на неделю уезжали в Белград и на похоронах не присутствовали. Лишь приходили потом на сороковины.
— Обещайте дожить до золотой свадьбы, — грустно произнес семидесятипятилетний вдовец. — Мы вот с Любашей только сорок два года отметили.
— Обещаем, — сказал тогда Незримов, целуя жену.
— Обещал — и одного дня не дотянул! — перебирая в себе прошлое, вновь упрекнула Марта Валерьевна мужа, неподвижно сидящего в кресле в позе владыки всего старого и нового кино, цветного и нецветного. На экране уже шли кадры «Лица человеческого», смехотворный Леонов объяснялся в любви латышской актрисе Мирдзе, а она в ответ оскорбительно хохотала. Как же здорово поставлена эта сцена! Что за выдающийся мастер Эол Незримов! А до золотой свадьбы одного дня не дотянул, хоть и пообещал тогда уверенно и с огромной любовью в голосе.
Подвыпивший Александров принялся вспоминать встречи со Сталиным, как тот откровенно проявлял свою влюбленность в Любочку и однажды спросил ее, часто ли обижает муж. Нечасто, ответила она. А вот мы возьмем и повесим его. Тоже нечасто, всего один разочек. Как? За что?! За шею, — жутковато улыбаясь, ответил Иосиф Виссарионович.
— Вообще, юморок у него был, надо сказать, какой-то змеиный, — сказал Александров.
Пьяные гости купались в пруду, изображая американскую жизнь, где на таких вечеринках бултыхаются в бассейнах. Толик ворчал:
— А еще называется взрослые люди!
Но потом тоже с другой ребятней купался; как водится, захлебнулся, его вытащили, трясли вниз головой. Каждый месяц с парнем что-то случалось. То в школе упадет с лестницы, то собака укусила, пришлось беднягу возить на сорок уколов, то в забор на велосипеде врежется. Однажды Марта предположила, что убитая мать тащит мальчишечку к себе, надо что-то делать, святой водой или что там еще. Ага, к экстрасенсам, бурчал Незримов, их как раз развелось в последнее время.
В июле на экраны вышел «Мой ласковый и нежный зверь» Эмиля Лотяну. Незримова оглоушили мощь игры актеров, монтаж и особенно музыка, свадебный вальс Евгения Доги. Ворчал, что музыка спасла фильм, как ядерная бомба, что Янковский может же гениально играть, а в «Лице» почему-то затормозил. Но ворчал больше от зависти, что не он снял эту ленту.
— Да успокойся ты, глупенький, твои фильмы не хуже, — сказала Марта и напоролась на гнев:
— Не хуже?! Мои в сто раз лучше! Мои классические, а это — однодневка. Как ты могла сказать такое!
— Э, дорогой мой, с таким тоном до золотой свадьбы не доживем.
Зачем она тогда брякнула это? Вот он и не дожил. А теперь и вовсе время вспять потекло, на всех часах пять, как было, когда на экране шел «Голод». Что происходит, непонятно!
И что тогда происходило, тоже непонятно. Они вновь стали часто ссориться, иной раз даже при Толике, и мальчик огорчался. Ньегес написал отвратительно слабый сценарий о Гагарине. Ему снова отказали в выезде в Испанию: нецелесообразно. Незримов сам звонил Адамантову и готов был снова ехать вдвоем с Санчо, а Марта злилась:
— Опять? У тебя там тоже кто-то есть?
Но злилась зря, потому что уже никому не разрешали ехать в страну Сервантеса.
— Ну что вы все время ругаетесь? — хныкал Толик. — Ну хотите, я буду просто называть вас мамой и папой?
В состоянии войны они оказались и когда внезапно умер Дуглас Александров — а он лишь на пять лет старше Эола. Инфаркт. И Незримов один ходил на похороны, желая поддержать несчастного Григория Васильевича: утрата за утратой, он сам, того и гляди, нырнет в могилу. Дугласа было жалко еще и потому, что ему, как и Эолу, досталось редчайшее для русского человека имя. Галя, оставшаяся вдовой, некрасиво рыдала, еще не зная, что скоро станет женой собственного свекра, столь же пока неутешного.
К октябрю завершили монтаж «Лица», Незримов потирал руки, а Марта Валерьевна, посмотрев, сказала мрачно: