— Личи-чично я отдал бы приз в-в-вашему «Человече-че-ческому лицу».
Но Эолово «Лицо» не удостоилось даже какого-нибудь приза ФИПРЕССИ, а Андронова «Сибириада» отхватила Гран-при. Хорошо, что не Золотую пальмовую ветвь, доставшуюся сразу двум лентам — «Жестяному барабану» Шлёндорфа и «Апокалипсису» Копполы.
В Каннах они с Мартой побывали вместе, и жена искренне сопереживала мужу, хотя и ляпнула неосторожно, что у Копполы фильм все же очень сильный.
— Коппола-жоппола! — заорал Незримов. — Мое кино сильнее. И уж точно что в сто раз лучше, чем у этого Андрона-Гудрона.
— Тут я согласна, у тебя динамика, пластика, а «Сибириада» откровенно затянута. Купаться будем, Ёлочкин?
— Вода еще пока холодная. Почки застудишь. «Сибириада» — фальшь. Да и вранье несусветное. Там в Сибири сначала открыли нефть, а Хрущара все равно намеревался затопить Западную Сибирь каскадом электростанций. Говорил: будем нефть из нового моря добывать. И лишь когда эту гниду кукурузную скинули, про каскад электростанций забыли, стали нефть качать удобным способом. А Гудрон показывает, что нефть открыли и тем спасли Западную Сибирь от затопления. Ну нельзя же так нагло врать!
Сценарий Ньегеса о Гагарине получился из рук вон плохо. Сашок явно хандрил по Испании и Наталии Лобас, не до нас ему было, не до России. Предатель! Или по-испански — траидор. И при очередной встрече с Адамантовым потомок богов взмолился:
— Да отпустите вы его на все четыре стороны! Ему через год надоест там, и вернется мой Санчо Панса. Хотите — я вам десять антисоветчиков поймаю и приведу на веревочке.
— Поймайте, — смеялся Олегыч.
— Пишите: Брежнев — помните, как он о Ленине отозвался? Следующий: Адамантов — он при этом присутствовал и не принял меры. Третий: Незримов — он тоже слышал и проглотил.
— Все, достаточно, больше не надо перечислять, — нахмурился кагэбэшный подполковник. А и впрямь, чего доброго, возьмет этот режиссеришка да и настучит на него, что он брежневский хер в адрес Ленина прошляпил. — Мы подумаем, как помочь Александру Георгиевичу.
— А заодно узнайте, пожалуйста, почему не одобряют мою идею фильма о Гагарине. Скоро двадцатилетие его полета. Меньше двух лет уже осталось.
— А как вы думаете, Высоцкий не собирается навсегда остаться за границей?
— Да кому он там нужен? Нет, столько, как здесь, Володя никогда не начешет, а роскошь он любит. Да и с Влади у него в последнее время швах. Здесь он только щелкнет, вот так, и вокруг него гарем. А там? Нет, Родион Олегыч, не могу вам его сдать в этом смысле. Пьет, это да. Но диссидент из него никудышный.
— Не только пьет, знаете ли, есть данные, что и наркотики.
— Не видал. Да и я, честно говоря, вообще не разбираюсь, что такое наркота.
В том году всех потрясла гибель талантливой Ларисы Шепитько. Она снимала «Матёру» по роману Валентина Распутина, ехала на выбор натуры, водитель заснул и врезался в прицеп грузовика, «Волгу» накрыло кирпичами. Ларисе было сорок один. Такой вот подарок мужу на день рождения. Климов сам чуть не помер от горя. Хоронили на кладбище, третьем по значению после Новодевичьего и Ваганьковского. Эол с Элемом к тому времени успели крепко разругаться после закрытого просмотра климовской «Агонии», которую Незримов от души раскритиковал как карикатурную, шаблонную: Гришка Распутин конечно же исчадие ада, царь, по советским лекалам, безвольный идиотик, царица, по тем же лекалам, властная гестаповка, все окружение царя — сплошные уроды. Фильм тогда положили на полку, и Климов решил, что во многом благодаря критике Незримова. Чуть ли не перестал здороваться. Но на Кунцевском Эол обнял старого друга, и Элем, бледный и тощий, как из Освенцима, принял его объятия со жгучей слезой.
— Кого жальче — ее или его? — спросила Марта.
— Вопросики же у тебя! — возмутился Эол. — Если б я погиб, тебе кого жальче было бы — меня или себя?
— Что ты злой такой все последнее время! О чем ни спросишь, на все гавкаешь. Был Незримов, стал Нестерпимов.
Она видела, что у мужа очередной творческий кризис, что он не знает, о чем снимать и как двигаться дальше. При этом всегда хвастался, мол, идей море, не знаешь, какую выбрать. К очередному пушкинскому юбилею намеревался снять «Маленькие трагедии», но их перехватил Швейцер. Юбилей уже грянул, а он сомневался, снимать ли ему «Барышню-крестьянку», вроде бы и сюжет Ромео и Джульетты, но весьма легкомысленный. И так во всем. Ньегес то впадал в запой, то возвращался к спортивному образу жизни, он давно уже так похудел, что вполне годился и на арену, и на таблао. И быков сокрушать, и каблуками щелкать. Но не спешил подкидывать сюжеты. Конечно, впору снять фильм о нем самом, мальчике, привезенном из Испании, выросшем в советском детдоме, ставшем известным кинодраматургом, но этот сюжет еще не имел кульминации, развязки и финала, их должна придумать жизнь. Да и после «Муравейника» снимать еще раз про детдом надо лет двадцать повременить. Время летело, Марта Валерьевна так и работала в МИДе, так и подрабатывала на радио, они ездили и на море, и изредка за границу, Толик рос, хороший мальчик, учился на одни пятерочки, подавал надежды как будущий чемпион по фигурке, Тарасова его нахваливала. Во всех смыслах их семья упакована, все при всем, а лада не ощущалось все больше и больше.