— Особенно как они, сволочи, разрывными пулями в наших стреляли, — добавил Шипов. — Во всем мире запрещено, а они стреляли. Я каждый день оперировал после таких ранений, это страшное дело что такое! Бойцов привозили перепаханных.
— Вот и название удачное может быть: «Разрывная пуля», — вскинул брови Твардовский. — Мы с Григорием Терентьевичем можем вас консультировать.
— Прекрасная идея, — сказала Макарова. — Вот он в следующем году окончит институт и может приступить к своей первой полнометражке.
— А это кто же с вами такая? — не мог не обратить внимания Твардовский на Веронику, явившуюся на показ фильма своего жениха вновь в том ослепительном черном платье, с плечами, покрытыми газовым шарфом.
— Невеста моя, — ответил Незримов.
— Хороша невеста! Откуда такая?
— Из Новокузнецка ее выкрал, — с гордостью заявил Эол.
— О! Сибирячка! — вскинулся Шипов. — Я тоже сибиряк. Наши сибиряки такие. На свадьбу-то позовете?
— Обязательно.
— Когда свадьба? — спросил Твардовский.
— Еще не определились, — потупился Незримов.
— В следующем году, — добавила Ника. — Если он с красным дипломом институт окончит, выйду за него.
— Ишь ты, — засмеялся Твардовский. — Условие! Прямо как черевички.
— А как же! — засмеялась Ника, и Эол не мог не заметить, как ее смех успокоил и поэта, и хирурга — мол, хоть и хороша красотка, а смеяться ей не стоит.
С этого дня мало-помалу началась подготовка к большому метру. Время от времени Эол и Ника вместе с Ньегесом приходили в редакцию «Нового мира», где Твардовский делился воспоминаниями. Шипов, приезжая в Москву из Ленинграда, тоже старался повидаться, рассказать что-нибудь из своей практики. Оба давали обильный материал, и испанец уже начал продумывать структуру большого сценария.
А перед Новым годом на капустнике Тодоровский и Кавтарадзе выступили с сатирическим номером, которого Эол никак не ожидал — уж слишком канула в прошлое его критика «Сельского врача».
Кавтарадзе изображал старого мэтра, важно сидящего в кресле перед задиристым учеником:
— Ну что, Нептун Посейдонов, понравился ли вам мой новый фильм «Фронтовой врач»?
— Очень понравился, Аполлон Эпиталамыч, — ответил ему Тодоровский.
— И что же, в нем так все безукоризненно?
— Ну, можно было бы один недостаточек обозначить.
— Вот как?
— Ну, взять хотя бы песню, которую ваш фронтовой врач напевает. Ведь он поет ее как оперный певец, а известно, что у всех врачей полностью отсутствует слух.
— Да? Интересно. И это все?
— Зачем он вообще поет? Это ведь не музыкальный фильм. Не надо, чтобы пел. И вот еще: у вас действие происходит в поселке Лазурный Берег, а вокруг сплошные снега, и никакого моря. Нехорошо это.
— Еще какие недостатки?
— Работа звукооператора. Музыка звучит так тихо, что ее совсем не слышно, если не считать пения главного героя.
В «Кукле» Эол вообще не использовал никакой музыки. Он считал, что тишина зимнего леса и мрачное безмолвие оставленного жителями поселка будут лучше любых звуков извне кадра.
— Да, знаете ли, я вообще терпеть не могу музыку, — ответил Кавтарадзе. — Всех этих Моцартов-Шмоцартов, Чайковских-Тодоровских, Бахов-Шмахов. Я бы их всех давно запретил.
Эолу было не смешно, но он смотрел на остальных и видел, как ребята добродушно ржут, поглядывая на него. И Герасимов с Макаровой тоже смеялись. Да и ладно. Что там дальше?
— Теперь по существу, — продолжил Тодоровский. — Название совсем не оправдывает себя.
— Разве?
— «Фронтовой врач». Имеется в виду, что он все время должен врать. Раз уж он врач. Постоянно сыпать враньем, шуточками-прибауточками, розыгрыши всякие. Например, голосом Левитана объявить о том, что с первого апреля на всех фронтах водку будут выдавать бесплатно в немереном количестве, а вместо патронов — хлеб и сало. Все в таком роде. Этого я в фильме не увидел.
— Да, действительно этого нет, — вздохнул Кавтарадзе. — А операторская работа?
— Вообще из рук вон плохая. Где нападения камеры на героев? Где бездонный фокус? Где, спрашивается, любопытный объектив? Где круговерть? Где нахлыстования? Нет, сейчас такое кино нельзя снимать. Мы с вами, батенька, в двадцатом веке, а вы снимаете как братья Люмьер в девятнадцатом. Камера стоит, поезд проезжает мимо. Поняли?
— Понял.
— Усвоили?
— Усвоил. Спасибо за науку. По вам, голубчик, не операторская камера плачет, а какая-то другая. Но вот вам пока хотя бы орден Великой отечественной киноиндустрии первой степени. — Кавтарадзе встал с кресла и дал Тодоровскому пинка, тот бросился бежать, Кавтарадзе за ним.