То, что папаша Толика не убийца, утешало: мало ли какие кульбиты на уме у убийцы! Но из рук выпадал столь необходимый джокер — пока еще Толик не знал, за что сидит родитель, в случае чего можно было этот джокер бросить на стол: Владислав Богатырев убил свою жену Светлану, твою родную мать, Толичек! А чем теперь выстрелить? Шкурки воровал? Это вообще смехотворно звучит, как будто шкурки от мандаринов.
Тем временем, пока вернувшийся из шкафа скелет рыскал по московским больницам, в городе на Неве хирург-виртуоз сделал операцию и избавил мальчика от врожденного порока сердца. Эол и Арфа поселились в гостинице неподалеку от больницы, надоедали Шипову, а потом гуляли белыми ночами, как четырнадцать лет назад, и в годовщину их первой ночи в покоях наследника Тутти режиссеру, весьма почитаемому в Питере, без труда удалось прокрасться в спящий «Ленфильм», прибегнув к услугам все того же Ефимыча, ничуть не изменившегося. Он словно законсервировался: испитой, но не спившийся до безобразия. Две бутылки армянского — и он сама любезность.
— А покои наследника Тутти не сохранились?
— Какое! Я уж и не упомню, когда такое было. При царе. Могу предложить «Благочестивую Марту».
— Йокк! — вырвалось из груди у Марты Валерьевны. — Это еще что такое?
— Марту непременно берем! — заржал Незримов и, пока шли, объяснял: — Фрид снимает. По испанскому драматургу. Малине.
— Тирсо де Молино?
— Во-во. Ты хотела Мадрид? Сейчас он тебе будет в центре Ленинграда.
Надо же так случиться, что Ян Фрид как раз в то лето снимал на «Ленфильме» комедию-двухсерийку «Благочестивая Марта» с теми же Тереховой и Караченцовым, что и в «Собаке на сене», принесшей огромный успех три года назад. Повторить достижения «Собаки» Фриду не удастся, зато Незримову повторить успех четырнадцатилетней давности в декорациях испанских интерьеров удалось вполне, под шампанское и скромную закуску Эол и Арфа провели ночь любви. Да и за Толика уже можно было не волноваться, их к нему пускали, он скулил, как же хочется домой, а Шипов решительно объявил:
— Наш малюсенький стремительно поправляется.
Словом, в городе на Неве они вновь обрели свое счастье. Даже Ньегес приезжал проведать крестника.
— Вот ты все мечтаешь о Мадриде, а мы с Мартой на днях побывали в нем, — дразнил его Незримов, подмигивая жене.
— Как это?
— А вот так. Только это секрет. Тоже мне, крестный, а сам улепетнуть собирается.
Когда вернулись в Москву, пока еще без Толика, тотчас и Богатырев нарисовался:
— Где вы прячете моего сына?
— Слушайте, Владислав Иванович, вы от сына отказались? Отказались. Теперь ищете? Ну так и ищите сами.
— Это не разговор, — тихо, но строго говорил папаша. — Я имею право знать, где находится мой законный сын.
— Докажите, что имеете право!
— Хорошо. Но лучше, если вы войдете в мое положение. Я не враг вам, я просто хочу предоставить возможность Анатолию самому сделать выбор. Я смотрел ваш фильм «Муравейник», не надо на меня так смотреть. Там ребенок выбрал приемных родителей, потому что настоящий отец показан несимпатичным. Но я совсем не такой, как видите. Там, кстати, Толик в надписях обозначен как Богатырев. Отчего же вы не дали ему свою фамилию?
— Владислав Иванович, я вижу, вы человек спокойный, рассудительный. У мальчика сплошные травмы. Сначала остался без родителей, воспитывался в детском доме, потом мы его усыновили, это тоже надо пережить. Теперь он поправляется после тяжелой операции. Порок сердца, знаете ли, не шуточки. И вы хотите в этот период адаптации его нагрузить тяжелейшей проблемой. Это разумно?
— Согласен. Но где гарантии, что вы меня не обманываете? В школе мне сказали, что Толик на излечении, но якобы не знают, где именно. Понятное дело, вы с ними в сговоре против меня. Покажите документы, свидетельствующие о его болезни и операции, и я обещаю устраниться на месяц.
— На три.
— На два.
— Черт с вами, на два. Но он еще в больнице, и никаких выписок у нас на руках нет. Когда его выпишут, а это ожидается вскоре, предъявлю вам все документы.