В эти тревожные дни по телевизору показали «Маленькие трагедии» Швейцера с Высоцким в роли Дон Гуана, Смоктуновским в роли Сальери, но...
— Как можно было взять на Моцарта этого глупого Бумбарашку! — злился Незримов. — Так испортить пушкинские шедевры. Лучше бы я... Теперь сто лет не разрешат еще раз.
— А что же ты прохлопал! Сам и виноват.
Марта Валерьевна была права, и это его еще больше злило.
— А что же ты, такая умная, ни разу мне не подсказала?
— Ёлкин! Скоро Толик вернется, а мы опять ссориться начнем? Прекращай немедленно!
Это да, точно, надо смиряться. В середине июля Толика выписали, и они торжественно привезли его в Москву. А вместе с ним и замысел третьего фильма о хирурге Шилове, рожденный в разговорах с хирургом Шиповым, когда они бывали у него в гостях в Комарово в эту пору белых ночей, покуда Толик лежал в больнице. Многое произошло в интереснейшей жизни Григория Терентьевича за четырнадцать лет после съемок «Голода», и все это так и просилось в новый фильм. Причем с возрастом и Жжёнов стал еще больше походить на прототип Шилова. А главное, Шипов, в шестидесятилетнем возрасте нашедший наконец свою главную любовь жизни, испытал многое, что было знакомо Незримову, прежняя шиповская жена вела себя точь-в-точь как Вероника Новак. Ну и кроме этого много чего. Шипов за прошедшие годы столько дал медицине, что многие у нас и за рубежом признавали его хирургом номер один в мире.
Возвращение Толика праздновали одновременно с проводами Ньегеса в его взбалмошную Испанию, и пьяный от одновременной радости и горя Незримов ругал его:
— Ну куда ты, Одиссей, ну куда ты! Не ходил бы ты, Сашок, во солдаты! Третью часть про хирурга надо делать, а ты!.. Плюнь! Испанское кинцо — дерьмецо.
— Вот я и намереваюсь поднять его уровень.
— С этими болтунами и танцорами?
— Я буду снимать о себе, как будто я вернулся в Испанию сразу после смерти Сталина, при первой волне репатриантов. И как будто я стал тореадором.
— Тьфу на тебя! Сашка, Сашочек, Сашулечка! Не уезжай! На коленях умоляю!
— Да не бойся ты, папа, — сказал Толик. — Вернется он, никуда не денется. Он же мой крестный. Вот я если б умер, тогда да, скатертью дорога.
Данелия заметил:
— В вашем Толике есть очень многое от Бори Бархатова, которого я в «Сереже» снимал. Такой же рассудительный. Тот должен был других детей играть, но ходил и всюду совал свой нос: «А это что за тип камеры?», «А на какую пленку вы снимаете?». Ему Таланкин: «Чё ты все лезешь?» — а он: «Потому что я ребенок, и мне все интересно. А вы, Таланкин, не очень похожи на деятеля искусства». Я и увидел, что это тот самый Сережа. Спрашиваю его: «Как тебя зовут?» — а он в ответ: «Борис Павлович». Мы к нему так во время съемок и обращались: «Борис Павлович».
— Во-во, и наш такой же, — сказала Марта. — Когда мы знакомились, он тоже сказал: «Анатолий Владиславович».
— Анатолий Владиславович, ты когда Анатолием Эоловичем собираешься стать? — спросил Лановой.
— Перед армией, — ответил Незримов и с горечью подумал, что если бы Толик уже стал Эоловичем Незримовым, ему труднее было бы вернуться к прежним отчеству и фамилии. Вот угораздило же мамашу назвать сына Эолом!
— Анатолий Владиславович, — обратился к мальчику Данелия, — пора бы уже прибиться к берегу.
— Это как? — не понял Толик.
— А так. Войти в семью своих приемных родителей без аннексий и контрибуций.
— Что-что?
— Взять отчество и фамилию. Ты же уже называешь их мамой и папой.
— Хорошо, я подумаю.
«Стервец!» — Незримов едва не выпалил это слово.
Ньегес вскоре улетел, в Шереметьево его провожали целой толпой мосфильмовцев. Незримов старался не плакать, но слезы текли, и он их давил, как клопов. Высоцкий всех огорчал своей смертельной бледностью. Давно уже знали о его наркомании, и все кому не лень старались что-то предпринять, но тщетно. Золотопромышленник Туманов придумал ход: забросить Володю в свою артель «Печора», поселить в отдельном домике и под наблюдением врачей избавить от зависимости. Но он уже дважды порывался улететь туда, однако оба раза якобы опаздывал на самолет. Обнимаясь с ним, Саня сказал:
— Володь! — и замолчал.
— Да ладно, Сашок, не парься, лети. А я, наверное, помру скоро. — И, играя желваками, зашагал прочь.
На другой день после улёта Конквистадора в Москве начались Олимпийские игры, бойкотированные пятьюдесятью странами из-за ввода войск в Афганистан.
— Суки! — бесился Незримов. — Когда америкаки Вьетнам напалмом жгли, все было путем!
Он раздобыл билеты в Лужники, и они втроем пошли на открытие. Толик и Марта Валерьевна пищали от восторга, а Эол Федорович думал: неужели после этого он уйдет к своему гнусному папаше? И ругал себя: как могут вообще в муравейнике башки ползать подобные мысли! Домой возвращались возбужденные, гордые за свою страну и негодующие на бойкотовцев, особенно на китайцев и египтян: мы-то для них столько сделали! Когда Эсмеральда подкатила к даче, ей навстречу шагнул этот мерзавец, не смог, гад, сдержать слова, не утерпел.