— Мы же договорились! — злобно ощерился на него Незримов.
— Мало ли что, — фыркнул гад и засиял улыбкой Толику. — Толик! Иди ко мне. Не узнаешь? Я твой папка.
Можно было ожидать любой реакции мальчика, но никак не такой: Толик тоже засиял весь и бросился к Богатыреву.
— Папка! Папка! — прыгнул в его объятия точь-в-точь как Павлик Борискин в роли Ванюшки у Бондарчука в «Судьбе человека». — Ты нашелся! Нашелся! Я так тебя ждал!
Незримов испугался, что Марта сейчас упадет, но она лишь присела на капот Эсмеральды и в ужасе глядела на эту сцену, от которой по идее все зрители должны умиляться и слюняво плакать: отец нашел сына, сын обрел отца! Эолу захотелось разбить Богатыреву нос, повалить и топтать ногами, пока не сдохнет, падла. Но, бледный, как вчерашний Высоцкий, он лишь произнес:
— Ему нельзя волноваться. Как вы не понимаете?
— Да ладно вам! — ответил Богатырев. — Положительные эмоции только во благо. Эол Федорович, не хмурьтесь. Давайте будем друзьями.
— Давайте все будем друзьями, — предательски заговорил умный мальчик. — Вы мне как родные. И даже больше. Но это же мой настоящий отец. Что же мы будем его бойкотировать? Поздравь нас, папа, мы только что были на открытии Олимпиады.
— Ну здорово! — ласково улыбнулся гад, и Марта Валерьевна не могла недооценить его дипломатичность. — Какие вы у меня молодцы, — продолжал Богатырев разить всех своей любезностью. — Может, меня на закрытие возьмете?
— Конечно, возьмем, папа, о чем речь! — щебетал юный предатель. — Папа, мама, мы же возьмем его?
— Посмотрим на его поведение, — прекрасным голосом мегеры произнесла хозяйка дачи.
— А у меня для тебя подарок. — Богатырев достал из кармана пистолет и протянул сыну. — Точная копия ТТ. — Он торжествующе глянул на Эола и Арфу. — В точности как в вашем кино. Только там ножик. — И подмигнул, сволочь.
Потом они сидели на висячей террасе, такой же, как у Чарли Чаплина и овдовевшего Александрова, пили коньяк, а Толик пепси-колу, которую вот уже четыре года у нас производил новороссийский завод.
— Итак, каков расклад, — говорил Незримов, сдерживаясь, чтобы не сломать гаду нос. — Здесь мальчик ни в чем не нуждается, ходит в школу, всем обеспечен, полностью окружен заботой и любовью. Мы известные всей стране люди. Я признанный кинорежиссер. Марта Валерьевна работает в МИДе, продолжает выступать на радио. Мальчик ходил на фигурное катание; пока что это будет запрещено, но, быть может, потом разрешат. Перед ним перспектива светлого будущего. У вас — занюханная квартирка в Электростали, кем вы будете работать, еще не известно. Может, опять по шкуркам пойдете.
— Эол Федорович, давайте без оскорблений, — дипломатично улыбался Богатырев. — Квартирка нормальная. На работу я уже устроился электриком. Профессия, без которой людям хана. Фигурное не светит как минимум два года. А там посмотрим. А главное, я согласен, чтобы пацанчик жил какое-то время с вами, какое-то со мной. Так, Толян?
— Пожалуйста, не употребляйте это отвратительное уголовное слово! — вспыхнула Марта Валерьевна.
— Какое?
— Пацанчик этот.
— Лады, не буду больше. Оно, кстати, не уголовное, а вполне общеупотребительное. Но если не нравится — лады. Так вот. Толик, ты что на это скажешь?
— Папа, мама, — умоляющим взглядом юный власовец глянул на приемных, — а ведь отец дело говорит. Какое-то время с вами, какое-то с ним. Мне нравится электричество. Без него, братцы, никуда, знаете ли.
Он даже рвался сегодня же ехать с Богатыревым в эту долбаную Электросталь, но тот сам согласился, что лучше не все сразу, а то и впрямь сердчишко.
Марта всю ночь плакала:
— Мы для него всё, всю душу! Я души в нем не чаяла, а он... Почему так, Ёлочкин, милый, почему?
— Необъяснимый проклятый зов крови, — скрипел зубами Незримов, и ему казалось, что у него, как у Анны Карениной, во мраке горят глаза. Только от бешеной злобы.
На другой день он с Толиком отправился на футбол, наши в Лужниках били Венесуэлу, Серега Андреев, Федя Черенков, Юра Гаврилов, Хорен Оганесян, четыре–ноль! Неужели после этого Толик уйдет? Сашка в свою Испанию, этот в свою Электросталь. Не может быть! После каждого трепетания мяча в сетке Толик бросался на шею Незримову, крепко прижимался: