Глава двенадцатая
Тина
— Да, Ветерок, было у нас такое времечко. Не хочется вспоминать.
На экране «Лицо человеческое» испустило дух в виде надписи «Конец фильма». Марта Валерьевна витала по комнате, с тоской воскрешая тот день, к которому они пришли тогда от слезоточивого полета мишки олимпийского, почти год продираясь через тернии обрушившихся бед и нелюбви.
Развод им назначили на одиннадцатое июня, как раз накануне тринадцатой годовщины свадьбы. Они сидели в полутемном коридоре, нервно похихикивая:
— Тринадцатой не бывать!
— Ну и ладно. Зато кончится вся эта волынка. Любит — не любит, плюнет — поцелует.
— К сердцу прижмет — к черту пошлет.
— Ты тверд в своих намерениях?
— Как каменный гость. А ты?
— Как царица Медной горы.
— Ну и ладно. Пожили мы с тобой хорошо, пора и честь знать. Тебе только тридцать три, укатишь в свой Париж, найдешь кого получше, чем режик-недорежик.
— Да и тебе еще полтинник, в самом расцвете сил. Кончится творческий застой. Появятся молоденькие актрисульки. Жизнь продолжается, Ёлочкин!
Как же они скатились и докатились до этого? Да как-то само собой покатилось. И вот — развод. У нее противно ныло внизу живота. У него отвратительно скулило в прямой кишке, как в детстве, когда тебя окружит толпа хулиганов. У обоих скреблось в душе ожидание казни. Но ни он, ни она не хотели пути назад. Уж очень все стало плохо после улёта мишки, следом за которым улетел их Толичек. Не сбылось окончание четвертой новеллы «Муравейника», мальчик выбрал не приемных хороших родителей, а проблемного родного папашу. Ну как же так-то?! А вот так, братцы, не умеете вы кровать застилать как следует.
— Понимаете, у вас все и без меня хорошо. А ему плохо. Человеку нужна поддержка. И я не могу его бросить в такую минуту, — так по-взрослому говорил с ними десятилетний паренек. — Видите, не зря я не стал менять фамилию и отчество. Вы не бойтесь, я буду вас постоянно навещать. Вы для меня свет в окошке. Вы такие хорошие! Только не ссорьтесь, пожалуйста.
Он переселился в Электросталь, там пошел в четвертый класс, иногда наведывался, но все реже и реже. И все стало совсем плохо. Они ссорились почти каждый день. В МИДе Марта Незримова дала понять, что готова вновь рассмотреть предложение о работе за границей. Узнав об этом, Эол Незримов рассвирепел:
— Скатертью дорожка! Будем жить как Высоцкий и Влади. Мы, знаете ли, в Париже нужны как в русской бане пассатижи. Ле рюссом быть не желаю!
С осени олимпийского года Марта то и дело стала по нескольку ночей ночевать у родителей в Москве. Потом он ее ловил и уговаривал вернуться. Неделя, другая — и она вновь на Соколиную Гору. Отношения стали подобны наскучившему фильму, где режиссер не знает, как выскочить к развязке и финалу. И кино опротивело потомку богов. Сам он не знал, что снимать, Ньегеса под рукой недоставало, а на экранах шло сплошняком какое-то тошнотворное. Гайдай выпустил «За спичками», советско-финляндскую мутоту, и Незримов испугался за него, что иссяк великий мастер кинокомедии; не нравилась и «Юность Петра», выпущенная Аполлинариевичем, с которым виделись редко и мимолетно; все какие-то «Петровка, 38», «Огарёва, 6», «Мы, нижеподписавшиеся», надрывные «Не стреляйте в белых лебедей!». Четыре года назад потомка богов восхитили «Подранки» Николая Губенко, а теперь новый его фильм «Из жизни отдыхающих» показался пижонским, фальшивым. По телику шел бесконечный «Шерлок Холмс» с очаровательным скрипучим Ливановым, но и это раздражало Незримова. Во всем его тошнило, как после отравления любая еда кажется отвратительной. В нем родилось какое-то чеховское разочарование жизнью, мерехлюндия, как определил сам Чехов в рассказе «Актерская гибель», застой, как назовут вскоре начало восьмидесятых годов в России. Кругом виделось предательство, недочувствие, недолюбовь. И сплошная лживопись. Бросился перечитывать Чехова в поисках сюжета. У Бунина в его сочинении «О Чехове» среди произведений, которые Бунин считал лучшими у Антона Павловича, увидел ни разу не читанную «Тину», сразу понравилось само слово, так хорошо ложащееся в название чего-то, что томило его сейчас, а когда прочитал сам рассказ, вспыхнул желанием экранизировать. И конечно же сразу мордой об стол: антисемитизм! Да какой антисемитизм? Сусанна, конечно, хитрая еврейка, а наши-то дураки, что позволяют себя так дурачить и водить за нос. Почему не антирусизм? Разве глупец не виноват, что его так легко облапошивают?